Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Она звалась Марта Кастильони и оказалась моложе, чем я себе представляла: всего двумя годами старше меня. Глаза покраснели, веки опухли от слез. Марлевая повязка, завязанная на затылке, совершенно скрывала правую щеку и мешала ей говорить. Желтоватая полоска сукровицы, сочащейся из раны, выдавала длину пореза: от уха почти до уголка рта, с мужской указательный палец. Багровым пятнам следовало бы соответствовать засохшим кровавым корочкам, однако они лишь повторяли шов, сделанный иглой хирурга. Шрам в форме молнии не изгладится уже никогда. Лицо – отражение чести. Женщина со шрамом на щеке: она была заклеймена навеки.

Чтобы попасть к ней в дом, я приготовилась разыграть роль иностранки в поисках жилья, и даже попыталась говорить по-французски, хотя при ее бедности моя ложь выглядела бы смехотворной. Марта Кастильони жила на последнем этаже, под самой крышей, в крохотной комнатушке, почти без мебели, зато доверху заваленной тканями, катушками и корзинками для шитья: на жизнь хозяйке приходилось зарабатывать портняжным ремеслом.

«Соседи гассказаль, здесь на чегдаке сдавать комната́…» – все-таки пробормотала я, не зная, чем еще оправдать свое присутствие. Кастильони удивилась, поскольку ничего об этом не знала, но пригласила меня войти: учитывая, сколько ступенек я одолела, она просто не могла дать мне уйти, не подкрепив силы. Потом извинилась за беспорядок: ее задержали с перевязкой, и времени на то, чтобы прибраться, уже не осталось. «О, не подумайте дурного, всего лишь нелепая случайность. И надо же было напороться на ножницы!»

Ей вздумалось предложить мне стакан оршада и печенье. Я же не могла оторвать глаз от ее живота, круглого, как арбуз. «Недолго осталось, рожать мне в марте, – сказала Кастильони, пока я вгрызалась в печенье, иссохшее и безвкусное, словно картон. – Это первенец, и мне до смерти страшно». Потом, заметив, что я озираюсь, не находя признаков мужского присутствия, принялась сбивчиво объяснять, что ее муж, флорентиец, уехал к родне, чтобы уладить кое-какие дела с наследством, но к родам непременно вернется. Однако торопливость и заискивающий тон, которым она, будто оправдываясь, произнесла эти слова – явно не понаслышке зная, что первый же донос в губернаторский суд может привести ее в тюрьму как падшую женщину, – выдавали ложь. Казалось, она тоже играет роль, хотя и без особой уверенности или даже надежды на успех.

Я презирала ее за распутство, за внебрачную беременность, за ложь. И при этом, как ни стыдно признаться, жалела. Диктат общества над нами был столь гнетущим, что я чувствовала себя ничуть не меньшей узницей. Сама мысль о том, что женщину можно бросить в тюрьму или навечно заклеймить по доносу клеветника-соседа, соперника, да кого угодно, мысль о том, что именно ей, а вовсе не жениху сестры, Базилио отомстил за наше бесчестье, меня возмущала – и возмущает по сей день.

Маккони и в самом деле часто навещал комнатушку Марты Кастильони. На вбитом в стену гвозде висела его шляпа. Но главное, на коврике у камина я обнаружила корзинку каштанов, выстланную алой тканью и украшенную золотой лентой. Три дня назад ее своими руками собрала и подарила ему Альбина.

«Давно вы женаты?» – спросила я, пытаясь преодолеть неловкость. «Мне было двенадцать, когда я его узнала», – молвила Марта, не ответив на мой вопрос. Впрочем, она и без того поведала мне больше необходимого. Я молчала, а перед глазами проплывали смутные образы омерзительных совокуплений неравной пары – здоровенного хряка и двенадцатилетней свинки. Вдруг Марта схватила меня за руку и, зардевшись, теребя край моей смушковой перчатки, попросила дать ей что-нибудь вышить или починить: передник, шерстяные чулки, белье – короче говоря, то, на чем можно заработать несколько джулио. Она была умелой швеей, я же – никакой не чужестранкой, ищущей приюта, а настоящей синьорой. Это Марта поняла по моим полотняным туфелькам, и еще каким изящным, тогда как сама она с детства носила лишь деревянные пьянеллы и цокала в них, как последняя кобыла.

«Да ведь эти туфли ужасны! Они старше меня и принадлежали раньше моей сестре, а до того – матери, ничуть не защищают от холода и промокают, если идет дождь. Сказать по правде, я в них и сейчас пальцев не чувствую», – возразила я, но Марта, придя в полнейшее отчаяние, не давала мне и слова сказать. Его, отца ребенка, она и впрямь повстречала двенадцати лет от роду, он сделал ей предложение, а после женился, только без священника, без свидетелей и бумаг. Это он только обещал. Когда она расплакалась, утирая глаза рукавом холщового платья, мне стало жаль ее не меньше, чем сестру. Даже теперь не скажу, кому из них выпало больше обмана и предательства.

А теперь он ее бросил, продолжала всхлипывать Марта, ради той, кому и в самом деле перепало приданое. Триста скудо! Не то что она сама – бедна как церковная мышь, и рассчитывать могла только на те пятьдесят, что обещаны Братством Благой вести, но даже их не получит, поскольку никто более не назовет ее честной. И теперь ей уже этого не скрыть. Я подумала было, что она имеет в виду живот. Она же с тоской коснулась липкой марли.

О, с каким удовольствием я бы оставила бритвой покойного дяди отметину на щеке Космо Маккони! Я заставила бы его до конца жизни носить на лице память о совершенном предательстве! В свои семнадцать, в мансарде у Марты Кастильони, я вдруг поняла, что никогда до конца не смогу принять людские законы. Однако в контору жениха моей сестры пришла безоружной. Я не желала крови флорентийца. Я желала вернуть Альбину.

Маккони решил разыграть святую невинность. Он отрицал наличие у него жены, невесты, которой пообещал руку и сердце, любовницы и даже само знакомство с юной римлянкой по имени Марта Кастильони, дочерью покойного портного Каприо. Он отрицал все, гневно и высокомерно, и вскоре совершенно вышел из себя. Побагровевшее лицо перекосилось от ярости, и, не сиди в соседней комнате переписчик, занятый неким документом, он бы меня придушил. Но когда я сказала, что в таком случае мне ничего не остается, кроме как подать на него в губернаторский суд за двоеженство, Маккони расхохотался: «Думаешь, ты тут самая умная, зазнайка? Да ведь женское слово никто и в грош не ставит!» Однако, решив, что может меня запугать, он глубоко ошибался.

«Точнее сказать, в суд на вас подаст отец, – заявила я. – А если вы не обещали Кастильони жениться, вам же хуже: лишили невинности несовершеннолетнюю. За это палач вздернет вас на пьяцца делла Тринита, прямо под окном вашей жертвы. И уж будьте уверены, в день, когда свершится правосудие, все Бриччи соберутся у эшафота помолиться за вашу