Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

каком основании. – Осмелюсь спросить: вы ведь тоже верите, что лицо отражает характер и судьбу?» Впрочем, она тут же поспешила оговориться, что разум, будучи частицей Господа нашего, свободной по природе своей, не может быть принужден к чему-то ни силою звезд, ни какой-либо связью с материей телесной: не исключено, однако, что натуральная физиогномика могла бы помочь выстроить предположения о наших наклонностях… Но времени сформулировать ответ она мне не дала, а попросила снять перчатки: хотела увидеть мои руки.

Вспомнив, что на кончиках пальцев или под ногтями могла остаться засохшая краска, я заколебалась. Но в итоге сделала так, как она просила. У меня было смутное предчувствие, что это испытание, и, если я его пройду, все сладится. Сестра Евфразия велела мне приложить ладони к решетке и сама сделала то же. Наши руки не касались друг друга. Пальцы у нее были короткие, ногти коротко подстрижены. Духовник рассказал ей, что мой отец иллюстрировал книгу Инженьери «Натуральная физиогномика». Читала ли я ее? Помню ли, что там говорилось о руках?

Я смутилась: никогда бы не подумала, что услышу подобный вопрос от монахини-кармелитки. Церковь осуждала попытки физиогномистов предсказывать судьбу, а саму теорию терпела лишь в том случае, когда она применялась к гуморальной медицине: для отца иллюстрации к той книге стали лишь пустой тратой денег и источником неприятностей.

Сестра Евфразия утверждала, что помнит меня ребенком: мол, мы с ней уже встречались, наши отцы бывали друг у друга в гостях, поскольку оба служили банкирам Коста и князьям Колонна. Возможно, она была права, хотя я этого не помнила. В конце концов, ее отец служил у многих банкиров и князей, в то время как мой лишь составил отчет о бракосочетании одного из отпрысков семейства Коста да разок написал гербы и генеалогические древа для семейства Колонна. Правда, Бенедетти происходили из маленького городка в самой глухой части Сабины и обосновались в Риме чуть больше двадцати лет назад, в то время как мы, Бриччи, были выходцами из самого сердца Рима. Зато Бенедетти, быстро обзаведясь связями с двором, кардиналами и даже папами, разбогатели достаточно, чтобы их темное происхождение забылось, Бриччи же – нет, и в миру этого вполне хватило, чтобы нас разделить.

«Простите, сестра Евфразия, – сконфуженно призналась я, – книгу Инженьери я, конечно, читала, но уже много лет назад. Помню, епископ Каподистрии посвятил много страниц волосам – их цвету и их отсутствию, – морщинам, зубам, даже бородам, растущим у женщин. Но о кистях он упоминал лишь мимоходом и только в связи с руками. Длинные руки, то есть такие, у которых кисти достигают колен, свидетельствуют об остром, дерзком, амбициозном уме, короткие же руки – об уме робком, жаждущем нанести вред».

«У меня руки короткие, – вздохнула сестра Евфразия, – и пальцы, как у ребенка. Но я задала вам этот вопрос не для того, чтобы узнать к чему предрасположена моя природа. Господь знает ее лучше меня, Он найдет ей подходящее применение. Я просто хотела выяснить, можно ли такими пальцами рисовать, или художникам нужны длинные и ловкие, как у клавесинистов и вышивальщиц…»

«Размеры тела значения не имеют, – ответила я, смутившись еще сильнее. – Главное, чтобы оно пребывало в добром здравии. Ремесло художника крайне утомительно. Приходится растирать краски, часами простаивать с поднятой рукой… Слабость, да, может стать препятствием. От пальцев же достаточно, чтобы их было десять. Хотя знавала я художников, отцовских приятелей, одноруких или покалеченных, писавших при помощи лишь пяти пальцев, а то и меньше. Один и вовсе зажимал кисть между большим и указательным пальцами ноги – и преуспел больше многих других».

Сестра Евфразия залилась серебристым девчоночьим смехом – не думаю, что подобное с ней случалось часто. Потом сказала, что теперь должна рассказать, зачем меня позвала. Уже год, может, больше, точно она не помнила, до нее доходили слухи о некой тринадцатилетней девочке, что писала Мадонну, да все никак не могла закончить лицо… Я вздрогнула, сразу поняв, чем закончится наш разговор. Мне стоило его оборвать, но отвлечь собеседницу оказалось не так-то просто.

С тех пор как она впервые об этом услышала, продолжала Евфразия, ей очень хотелось познакомиться с девочкой, которой Дева Мария даровала такую благодать. Но на то, чтобы узнать имя, ушло немало времени. Бриччи, дочь Бриччо… Она чистосердечно призналась, что так мне завидовала – не могла даже спать по ночам. Потому-то и прекратила поиски: чтобы себя наказать. Отречься от собственной воли, отвергнуть удовольствия, запретить все, что нравится, – вот долг монахини-кармелитки. Да, она победила этот свой грех, раздавив его, аки аспида[50], но искупить не смогла и каждый вечер после молитвы бичевала себя. Раны на спине, не успев зарубцеваться, воспалились, и даже сама настоятельница отругала Евфразию за излишнюю суровость, с которой она язвила собственное тело. Чрезмерность противна Господу. Босоногим кармелиткам общины Святого Иосифа бичевание разрешалось лишь раз в неделю.

Однако теперь она уже мне не завидует. И, более того, хотела бы стать мне подругой. Окажу ли я ей такую честь? «Сестра Евфразия Креста, – скромно начала я, – я не заслуживаю ни вашей зависти, ни вашей похвалы. Когда я писала ту Мадонну, мне было не тринадцать, а шестнадцать, и я не…»

«Вы не правы, моя дорогая, – перебила она. – Для художницы, которую избрала своей посланницей сама Дева Мария, похвалы бедной и неблагодарной грешницы вроде меня – пустяк, плевое дело».

Смущение сковало мне язык. Во рту пересохло – не cглотнуть. Я хотела признаться ей во всем, начать оправдываться, поскольку писала тот образ не по собственной воле, а, как и во многих других случаях, лишь подчиняясь чужой. Возможно, не так сильно я и упиралась, но отказать все равно бы не смогла.

Ничего из того, что делала, простившись с Джо на пороге в день шествия святого Гомобона, я не помню. Только что без сил рухнула на пол в своей комнате. Под ногами будто пропасть разверзлась. Белый свет стал мне не мил, ведь я держала свое счастье в руках – и упустила его. Жизнь, к которой я так стремилась, меня отвергла. Я молила Господа прикончить меня на месте, поскольку от будущего уже ничего не ждала и прожить его не желала.

Ночь я, должно быть, провела в беспамятстве, не бывшем ни сном, ни бодрствованием. Я не сознавала собственного существования. Мое тело, сердце, кровь, внутренние органы продолжали работать как заведенные, но будто бы помимо меня. Я словно наблюдала за собой издалека. Девушка, звавшаяся Плаутиллой, скорчилась на полу, подтянув колени к груди и прижавшись щекой к шершавой плитке. Но меня в ней не было, и достучаться до нее