Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

что не смогу оправдать перед отцом визит молодого человека вроде Эльпидио Бенедетти, и сестра Евфразия немедленно предложила назначить встречу там, где ничто не скомпрометировало бы нас обоих. Неподалеку от ворот Порта дель Пополо, в начале виа Бабуино, при монастыре Девы Марии на Святой горе, принадлежащем босоногим кармелитам, есть небольшая церквушка. Исповедником там служит один знакомый священник. Я могла бы прийти туда в следующую пятницу, за час до «Аве Мария», а если кто спросит, сказать, что ищу падре Камилло. Который, скорее всего, будет отсутствовать, поскольку недавно отбыл на Сицилию. И не нужно бояться себя скомпрометировать: беседа продлится всего пару минут – в самый раз, чтобы передать Эльпидио альбом и запомнить черты его лица.

Так, из общей для нас с сестрой Евфразией несвободы, мы с Эльпидио и познакомились – вопреки правилам и приличиям. Отныне пути назад не было.

Бенедетти приблизился ко мне, ступая бесшумно, несмело и уже раскаиваясь в своем непозволительном поведении. Под мышкой у него была сумка с книгами – довольно весомая, судя по тому, с каким облегчением Эльпидио сбросил ее на скамью. «Кирпичи юриспруденции», – усмехнулся он, продемонстрировав идеальные зубы: крупные, ровные, белые.

Физиогномическая теория научила меня, что зубы, плод смешения влажного с сухим, являются основой тела, как фундаменты – основой зданий, которые возводят архитекторы. Крупные, крепкие, частые зубы выдают человека, крепкого телом и смелого духом, сильного как лев, уверенного, лишенного сомнений и склонного к благородству.

Много лет спустя я познакомилась с одной парижской принцессой, весьма сведущей в подобных материях, и она объяснила, что мужчина с хорошими зубами никогда не обратится ко злу. Можно сказать, единственная полезная разновидность красоты. Если бы я знала это раньше, не так стыдилась бы того, что я нахожу подобную особенность привлекательной.

«Я первым из Бенедетти окончил университет, – начал он, желая произвести впечатление. – Так что мне впору быть счастливым. И все же я – самое жалкое насекомое, какие только есть на земле. Потому что теперь мне придется искать себе применение, а значит, с молодостью покончено. Флавия… я хотел сказать, Евфразия, то есть сестра Евфразия Креста, вам наверняка рассказала: я бы скорее выстрелил себе в голову из аркебузы, чем пошел учиться. Но выбор-то у нас небогатый, верно?»

«Человек сам волен выбирать, каким ему быть», – возразила я, вспомнив моральный урок о Пифагоровой букве, преподанный мне отцом и описанный в брошюре, разлетевшейся за считаные дни, чем он ужасно гордился: даже заставил меня выучить текст наизусть. Я же потом всю жизнь стыдилась своей несдержанности в ту первую встречу.

«Вот вы, синьор Бенедетти, учились в университете, знаете греческий и наверняка видели букву ипсилон. Это самая важная буква алфавита. Ножка у нее одна, но выше она разделяется на две ветви. Правую, узкую и крутую, венчает плоская вершина, левая – более пологая, но на конце загибается вниз, как пальмовый лист. Пифагор использовал эту букву в качестве символа двух дорог, которые открываются нам на протяжении всей жизни. Одна, узкая и трудная, требует от нас усилий, жертв, страданий, зато со временем становится ровной; другая – широкая, удобная и легкая, изогнувшись, уводит в никуда. Эти две дороги лежат перед каждым, и мы вольны сами выбирать свой путь. Вернее, – уточнила я, – вы, мужчины, вольны».

Эльпидио Бенедетти оглядел меня с любопытством. В свои двадцать пять он был длинен и тощ, словно марионетка. Весь в черном, черноволосый, чем-то похожий на баклана, с неправильными чертами, будто его собрали из нескольких выкроек, смешав в общую кучу самые разные атрибуты: короткий клюв ржанки, оттопыренные лисьи уши-треугольнички, печальные серые глаза, близко посаженные, маленькие и недоверчивые, как у пугливой пичуги, крепкую челюсть и острые скулы старого солдата, пухлые, как у блудницы, губы, хитрую усмешку придворного – или, быть может, священника. Инженьери наделил бы его сладострастием, смекалкой, болтливостью и долгой жизнью.

«Ипсилон, ипсилон… Надо запомнить», – повторил явно позабавленный Эльпидио и проворно схватил протянутый альбом. Но, несмотря на очевидное желание его раскрыть, не сделал этого, а только уставился на меня своими пронзительными серыми глазами. Интересно, что такого рассказала ему обо мне Евфразия.

«Дочь Бриччо! Повезло же вам иметь отца-писателя!» – воскликнул он наконец, да так громко, что послушник, сосредоточенно подметавший крохотную церквушку, возмущенно обернулся. «Вы первый, кто так думает, синьор Бенедетти», – улыбнулась я, приободрившись. Как глупо! Все, кого я знала, считали графоманию Бриччо нашей бедой. Похоже, Бенедетти счел меня наивной дурочкой, ведь я не сразу распознала издевку.

«Я читаю его с младых ногтей, – продолжил он с сардонической ухмылкой. – Хотя не сказал бы, что автор из любимых. Бриччо был моим наказанием. Стоило мне согрешить, отец усаживал меня читать назидательные книги, написанные исключительно глубоко религиозными людьми. Когда я опоздал на заупокойную мессу по деду, он велел мне вызубрить роль Иуды в “Снятии Иисуса с креста”, а когда обидел сестру, наказал “Мученичеством святой девы Кристины”. Автор этих пьес был монахом. Или мне так только казалось. О том, что обе эти работы принадлежат перу Бриччо, писавшего под псевдонимом, мне потом рассказали однокашники по Римскому колледжу, где его комедии, фарсы и рассказы о жестоких преступлениях передавали друг другу тайком, из-под полы… Как ни жаль, вынужден признаться, что ни одного из них я не читал. Мне тогда приходилось составлять речи в духе Цицерона и отчеты в стиле Тацита, подстраиваться под синтаксис крючкотворов и борзописцев дня нынешнего, только и умеющих, что разрабатывать заумные теории да махать кадилом перед носом у властей предержащих. Живая проза вашего отца могла бы пробудить во мне безрассудное стремление к независимости. А это последнее, что нужно, если я не собираюсь погубить собственную жизнь».

«Придворного мира еще и в глаза не видели, а уже пресмыкаетесь», – бросила я, рассерженная тем, как непринужденно он осуждает работы отца и всю его жизнь. «Приходится соответствовать, – усмехнулся Бенедетти. – Недостаток средств не позволяет мне жить своим умом. Зато есть надежда устроиться секретарем к какому-нибудь кардиналу. Стоит ему заподозрить, что у меня в голове копошится мыслишка-другая, меня назавтра же уволят».

«Вы весьма дерзки, синьор Бенедетти, – упрекнула я его. – Благодарите Бога, если найдется кардинал, который положит вам жалованье. Впрочем, не думаю, что вас ждет подобная удача. Вы не умеете держать язык за зубами, а в Риме это серьезный недостаток. При дворе либо хлопают, либо молчат».

По правде сказать, легкомысленность Эльпидио меня даже забавляла, и я бы с удовольствием продолжила эти препирательства. Отец не раз говорил, что люди подобны пустым горшкам: не услышав голоса, не поймешь, есть ли в них изъян. Но задерживаться дольше было уже невозможно: монахи непременно