Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

университет, а заодно и очиститься от скверны. Впрочем, вернулись они еще разнузданнее прежнего, да к тому же отравленные испанским пороком: страстью к грандиозности и показной роскоши. За одну ночь Мазарини тратил теперь больше денег, чем его отец, управляющий семейства Колонна, мог заработать за целый год. Он ставил на кон тысячи скудо – и выигрывал. Если Мазарини не жульничал – в чем вскорости уверили себя абсолютно все, – то, безусловно, был главным везунчиком в Риме.

А вот видел его Эльпидио только раз, и то издали. В марте 1622 года, во время церемонии канонизации Игнатия Лойолы[58], иезуиты устроили театрализованное представление и в последний момент позвали на главную роль Мазарини. Его сценический талант оказался просто ошеломляющим. Будучи прирожденным актером, он заставил колледж зайтись аплодисментами. Эльпидио было всего двенадцать, и этот двадцатилетний красавчик, словно сошедший со страниц рыцарского романа, показался ему великолепным образцом для подражания. Позже, стараясь не выдать своей влюбленности – поскольку Мазарини, по сути, стал его первой любовью, – Эльпидио донимал всех знакомых расспросами, куда мог подеваться тот очаровательный «Игнатий Лойола». Однако Мазарини уже не было в Риме.

По окончании университета он, как и сам Эльпидио, пытаясь подыскать себе место, решил сделать карьеру в армии – самой неподходящей сфере для столь галантной и уступчивой натуры: и все же этот невозможный капитан папского войска оказался столь искусен, что умудрился выйти в отставку без ран и повреждений, после чего поступить секретарем к апостольскому нунцию в Милане, кардиналу Саккетти, и стать настолько незаменимым, чтобы самому быть назначенным временным нунцием, когда его покровителя отозвали в Рим. На этом посту, доставшемся Мазарини внезапно и явно превосходящем его компетенции, он неожиданно проявил редкие дипломатические способности, примирив французскую и испанскую армии, стоявшие друг против друга под стенами Казале. Эта война наносила немалый урон амбициям папы, упорно мечтавшего о Риме – государстве без собственной армии, промышленности и почти без экономики – как о великой европейской державе. Однако, убедив Францию с Испанией подписать мир, Мазарини вместо заслуженной благодарности Урбана VIII лишь вызвал у того серьезные опасения. Этот молодой человек, даже не имевший герба, обрел покровителя куда более могущественного, нежели Колонна или Саккетти: самого Ришелье, первого министра короля Людовика XIII. Того, кто осмелился предложить Мазарини на пост апостольского нунция во Франции, вынудив папу скомпрометировать себя отказом. Впрочем, Мазарини все равно отправился во Францию, чтобы вдоволь насладиться жизнью при парижском дворе, а Ришелье баловал его, словно собственного крестника. Вот папа с кардиналом-племянником и решили, пока не поздно, избавиться от выскочки. Урбан VIII отозвал Мазарини в Авиньон, что должно было подрезать ему крылья. Должность чрезвычайного нунция, обязавшая его перебраться в Прованс, подальше от королевского двора, была своего рода ссылкой.

«Кардинал Барберини вручит тебе писания отца Пассаванти. Читай их во время плавания: они содержат превосходные советы по спасению твоей души. Но прежде чем ты уедешь, я хочу, чтобы ты исповедался и очистился, поскольку тебе надлежит быть сильным, дабы противостоять искушениям: к несчастью, сын мой, – хмуро признался Бенедетти, – твой наниматель – великий греховодник».

Эльпидио церемонно кивнул, чтобы скрыть от отца радость. Он поступает на службу к человеку чуть за тридцать, а не к какому-нибудь старому пню! Такие грешат не меньше, но из страха перед близящейся смертью только и знают, что возносить покаянные молитвы во благо миру. Самому Эльпидио едва исполнилось двадцать пять, и сосуществование со стариком было бы для него мучением.

Да и о грехах Мазарини он знал куда больше синьора Бенедетти. Бархатный взгляд, длинные вьющиеся волосы, до блеска начищенные сапоги и шпага на боку, ленты и крахмальные кружевные воротники, самые элегантные во всем Риме камзолы, цветистая речь, готовность одарить собеседника изысканными и крайне дорогими подарками: Джулио – как фамильярно называли его иезуиты, уже мысленно включившие бывшего ученика в свои ряды, хотя сам он их избегал, – казалось, был обречен губить душу каждого встречного. Он соблазнял деньгами: совсем недавно, например, вызвал громкий скандал, когда выдал сестер замуж за римских князей с баснословным приданым, нисколько не заботясь о вполне очевидных выводах, которые из этого последовали – мол, подобное богатство неизвестного происхождения можно нажить только незаконным путем. Он соблазнял своим обаянием дам, прелатов, пажей, певцов. Он совершенно покорил Антонио, двадцатилетнего папского племянника, которого дядя тоже сделал кардиналом. Антонио хотел взять фаворита к себе, назначить распорядителем двора, и только благодаря отчаянному сопротивлению брата Франческо и самого папы все-таки не принял его на службу. Короче говоря, Джулио Мазарини был не то реинкарнацией Люцифера, избранного ангела Господня, обреченного на падение, не то самим врагом рода человеческого, Сатаной.

Впрочем, подобные пересуды не только не обескуражили, но и, напротив, вдохновили Эльпидио. Если Джулио Мазарини удалось избегнуть заурядной отцовской судьбы, почему бы ему самому не добиться того же? В присутствии синьора Бенедетти он, разумеется, высказал сомнения и даже опасения по поводу нового места, но, едва оставшись один, пустился в безумный пляс, подпрыгивая и выкидывая коленца, словно заправский акробат. «Это мой шанс, – говорил он себе. – При должной ловкости я не просижу всю жизнь сиднем, завидуя тем, кто, подобно моему отцу, разбогател, работая руками. Мне не придется становиться священником, я не умру в безвестности. Я своего добьюсь».

В тот день у нас с Эльпидио была назначена встреча. Однако сперва он отправился на исповедь, чтобы не ссориться перед отбытием с отцом; затем изучил список – сплошь сладости, веера, шкатулки, благовония, книги и безделушки, – который Мазарини, намереваясь завоевать дружбу парижан, передал ему с поручением раздобыть искомое в той или иной римской лавке, каковое поручение Эльпидио и поспешил исполнить, чтобы не ссориться перед отбытием со своим новым господином, которого еще не знал и которому желал угодить, опасаясь, что в противном случае его с ходу возненавидят как шпиона, навязанного кардиналом Барберино, пославшего молодого человека в Париж, чтобы заставить соперника вернуться в Авиньон – аристократический, но сонный, провинциальный и, без сомнения, не более привлекательный для неистового чрезвычайного нунция, чем тюремная камера.

До отъезда мы так и не встретились. Эльпидио лишь прислал мальчишку, и тот передал мне записку, нацарапанную в такой спешке, что чернила совсем смазались.

«Мой новообретенный друг, я ныряю в гибельный океан двора и совершенно к этому не готов, но памятую о том, что вы мне сказали. Отныне постарайтесь быть снисходительной к сплетням о Джулио Мазарини, что до вас доносят, ведь, пока он платит, мне придется быть на его стороне. Я покидаю Рим счастливым, как король, но с горьким сожалением, носящим ваше имя. Ваш друг Эльпидио Бенедетти».

С той поры я начала