Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

ссылку в Авиньон; что проигрывал неслыханные суммы, утверждая, будто играл только ради развлечения Ришелье. В попытках исправить положение он писал давнему другу Паоло Маккарани, а также умолял Антонио Барберини ходатайствовать перед дядей о его возвращении в Рим – однако за четыре месяца не получил ответа, и это молчание юного кардинала, на которого он возлагал такие надежды, повергло нунция в отчаяние. Свои письма он шифровал, и именно Эльпидио переводил слова в цифры.

Однако в тайной переписке, шедшей вроде бы без ведома секретаря, Мазарини признавался парижским друзьям, что к стыду своему задолжал 106 000 ливров и вынужден был оставить в залог все драгоценности и столовое серебро, но тут же наделал новых долгов. И теперь отчаянно искал того, кто ссудит ему хотя бы 52 000 лир, чтобы расплатиться с агентом кардинала Савойского, желавшего получить свои деньги к маю. Чудовищность этих сумм приводила Эльпидио в замешательство: подобные масштабы он не мог даже представить.

Мазарини также рассыпался в льстивых заискиваниях перед Ришелье, дойдя до того, что описывал приятелю министра, с каким наслаждением стал бы садовником в Рюэе, даже если пришлось бы целыми днями чистить фонтаны, выполняя повеления графа Ножана – персонажа, с которым не стоило встречаться без намерения обожать, – лишь бы сей великий муж, кардинал, одарил его взамен каким-нибудь ласковым прозвищем. А Эльпидио – поглощавший переписку, о которой не должен был знать, словно захватывающий роман, – сокрушенно думал: «Что за шедевр покорности, остроумия, подобострастия! Впрочем, я и сам мог бы желать того же. Будь мой хозяин садовником, я предпочел бы стать его граблями, чем оставаться Эльпидио Бенедетти, прозябающим в отцовском доме в квартале Понте!» Чтобы не влюбиться в Мазарини, с ним стоило не встречаться.

На самом деле Джулио зашел еще дальше. Уверяя мнимого глухого Антонио Барберини, что хочет вернуться в Рим, он в то же время замышлял вместе с Ришелье свой отзыв в Париж, чтобы там поступить на службу к королю и королеве Анне.

Как бы ни пытался Рим подорвать их взаимное доверие, пару лет назад Ришелье и впрямь представил Мазарини правителям Франции, худшей монаршей паре во всей Европе: набожному, страдающему аллергией на женщин импотенту – и чувственной, властной голубоглазой блондинке, испанке по рождению и языку, которую придворные-французы прозвали «лярвой». Людовик XIII и Анна Австрийская ненавидели и избегали друг друга, они десятилетиями не спали вместе, если вообще когда-либо это делали, поэтому наследников у них не было. И то, что Мазарини смог соблазнить их кротостью и отмеченной обоими обходительностью, стало настоящим шедевром – дипломатии, обаяния, дальновидности.

Письма, адресованные в Рим, нунций диктовал лично, а вот направленные в Париж от своего полузаброшенного секретаря скрывал, опасаясь, что тот передаст их кардиналу Франческо.

Эльпидио потратил не одну неделю, чтобы их обнаружить. Оставалось понять, как признаться хозяину, что он не только не намерен сообщать Барберини об этих маневрах, но и надеется на их успешное завершение. Сам он готов был последовать за Мазарини, более того, умолял взять его с собой в Париж. Франция очаровала его с самого первого дня. Женщины здесь были красавицами, речи – свободными, пейзажи – милыми, язык – музыкальным, а люди, старики и молодые, священники и миряне, – поголовно фривольными и непревзойденными экспертами в вопросах любви и пола. Ему, взращенному под сенью креста и вынужденному соблюдать целибат, дабы иметь возможность продолжить учебу, Франция показалась райским садом.

Мне он не писал. Забыл, тотчас же. Каждый из мужчин моей жизни сумел обрести секрет счастья в дальних краях. Я же не покидала Рима. И на то, чтобы узнать этот секрет, мне потребовалась целая жизнь.

С момента отъезда Эльпидио прошло уже почти два года, когда апрельским утром я получила письмо от Романелли. На бумаге стояла печать Барберини: пчелы. Тон был формальным. Джо приглашал меня в свою мастерскую в палаццо Канчеллерия на собрание «художественной академии». Пришли он такое письмо раньше, я бы расстроилась, однако теперь ничего иного и не ждала. Будь это предложение встретиться в каком-нибудь винограднике или злачном местечке, я бы пошла. А так прочитала с удивлением, но равнодушно. Письмо я порвала. Что для меня теперь значил Романелли? И с чего он решил, будто я прибегу, виляя хвостиком, стоит только поманить?

Но после я передумала. Посоветовалась с Альбиной, будто между делом поинтересовавшись, как бы она поступила, если бы Романелли снова возник на горизонте и попросил с ним встретиться. «Пошла бы тотчас же, – не раздумывая ответила сестра. – Ведь я его больше не люблю. А слаще мести и быть не может».

Я тоже больше его не любила. Поэтому спросила у отца позволения пойти. И он, польщенный тем, что любимчик Барберини вспомнил об ученице своего былого учителя, позволил. Мне предстояло явиться в палаццо Канчеллерия – здание, внушавшее римлянам страх, поскольку эта массивная, непроницаемая громада, высившаяся подобно крепости в самом сердце города, служила символом власти, могущества и нашей ничтожности. Раньше я не только не переступала его порога, но и близко не подходила к стенам.

Джо встретил меня в мастерской, расположившейся на первом этаже. Она оказалась просторной и светлой. Античные статуи, помещенные на постаменты или в ниши, словно разглядывали полотна разной степени готовности, ожидающие на мольбертах или у стен, пока подсохнут краски, а художник нанесет последние штрихи или перепишет детали. Были здесь и картоны – для фресок залы графини Матильды в Ватикане и гобеленов, заказанных кардиналом Барберини, который вознамерился устроить мануфактуру, способную конкурировать с лионскими. Количество и размер этих работ наглядно показали мне, какой путь одолел всего за несколько лет приятель моей юности.

Я робела, но Джо встретил меня по-свойски, будто мы простились лишь накануне. Он предложил мне мороженого, от которого я отказалась, чувствуя ком в горле – то ли от благоговения, то ли от ностальгии, – а после отвел к дальней стене. Темная ткань скрывала нечто, по форме напоминавшее крупный холст. «Это картон для сопрапорты, надарочного образа для базилики Святого Петра, – объяснил он. – Я работал над ним два года, осталось только сдать. Кардиналы из Конгрегации преподобной фабрики[59] давят, требуют поскорее перебраться в базилику и перенести контуры на стену. Напишу их гуашью, это будет недолго. Церемония открытия через несколько месяцев, надеюсь, народу соберется немало. Но ты все увидишь первой».

«Я?» – вырвалось у меня. С какой стати Романелли демонстрировать какой-то Бриччи свое творение, написанное для Святого Петра? Папа носит его на руках, кардинал-племянник обожает, даже этот тиран, кавалер Бернини, без согласия которого ни один художник не получит признания в Риме, – и тот ценит. Его картины нежны, композиции классичны, фигуры совершенны, изящность несравненна. Я ему