Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Приданого для меня он не испрашивал ни у Братства Благой вести, ни у кого-либо еще. А когда Альбина принималась его этим попрекать, отвечал, что я страдаю скрытым недугом и попросту не смогу перенести всех тягот брака. Если же Альбина замечала, что приступы у меня случаются уже не так часто и что здоровье мое теперь даже лучше, чем у нее самой, Бриччо возражал, что улучшение это произошло лишь благодаря уединенной жизни, которую я веду, а главное, отсутствию страстей и страданий. Отец клялся и божился, что хочет меня защитить. Возможно, он и впрямь в это верил. И, возможно, даже был прав. Но я чувствовала, что он никогда меня не отпустит. Не только потому, что я была ему нужна или он хотел, чтобы я была рядом. Нет, он создал меня. Я стала его новой личностью. И чтобы продолжать жить, ему приходилось держать меня при себе.

Вот почему он так радовался моим редким успехам. Главным для меня было научиться жить своим ремеслом, поскольку сам он, задушенный, как и все прочие римляне, налогами, введенными Барберини ради финансирования двора, зрелищ, строительства дворца и многочисленных церквей, потихоньку начал проедать сбережения. Денег становилось все меньше, а его труды перестали нас обеспечивать. Комедии Бриччо постоянно переиздавались, но только в Венеции, так что их продажа не принесла автору ни единого скудо. В Риме же враги окончательно похоронили его репутацию.

Об этом я узнала по вине – или, может, благодаря – Эльпидио в конце 1637 года. Я по-прежнему навещала его сестру Евфразию. Устав ордена босоногих кармелиток оказался не столь строгим, как она считала, поступая в обитель Святого Иосифа. Да, от них требовали хранить молчание, но на деле многие охотно болтали, редко посещали хор и избегали трапезной. Да, приходилось повсюду носить грубое облачение, однако временами кое-кому из монахинь удавалось протащить в келью платье поудобнее, другой – комнатную собачку, подруге Евфразии – даже «Верного пастуха»[60] или еще какой роман. Вот и мне, юной девушке, удалось добиться разрешения встречаться с ней в приемной. Я ходила туда раз в месяц, а она, вся трепеща, ожидала меня с нетерпением, словно дочь или возлюбленную.

Евфразия Бенедетти вообще была женщиной странной, совсем не похожей на тех, кого я знала или о ком слышала от знакомых. В своих лихорадочных, пылких беседах мы почти всегда говорили о живописи. «Мы любим одно и то же, – сказал она однажды, – что делает нас родственными душами. Нельзя всерьез полюбить того, кто нас не понимает».

Впрочем, наши разговоры не ограничивались одной теорией. Кармелитки намеревались расписать кое-какие из монастырских помещений, однако в монашеский корпус, отведенный для затворниц, пускать мужчин не собирались. Даже высокочтимого Андреа Сакки, придворного живописца кардинала Антонио Барберини, уже написавшего над вратами монастыря трогательную «Святую Терезу в молитве и мыслях о Рае», чья сестра сама была монашкой в этих стенах. Поэтому настоятельница уполномочила сестру Евфразию самостоятельно расписать кельи.

Та, простершись на каменном полу во время общего покаяния, все-таки призналась в своей страсти к живописи. Ее наказывали, бичевали, запирали в келье, на протяжении нескольких месяцев заставляли готовить еду и составлять лекарства, но после оправдали. Поэтому, когда она из любви к Господу, Богоматери и святой Терезе Авильской неосторожно предложила себя на роль монастырской художницы, настоятельница дала ей позволение. Тут уж Евфразии пришлось признаться, что ни малейшего опыта в живописи у нее нет. Настоятельница ответила, что образы предназначаются в назидание монахиням и что от нее просят не красоты, но убеждения в покорности и любви к Господу. Ее пламенной веры будет довольно.

На дюжину образов у сестры Евфразии ушло не одно десятилетие. За исключением «Рождества» над дверями церкви, я ни одного не видела. Но мы так часто их обсуждали, что я знаю все о позах персонажей во «Встрече Иисуса с самарянкой у колодца», «Экстазе святой Терезы» или о выражении лица «Кающейся Магдалины». Я знаю, что они наивны и полны огрехов, что ей стоило бы писать их фреской, а не маслом, чего она, по незнанию техники и физической слабости, сделать не смогла: женщине не под силу работать кистью по двенадцать часов подряд, стоя на коленях или вытянувшись во весь рост на лесах, поскольку фресочник не должен допускать, чтобы штукатурка высохла. Я знаю, что она нарушала пропорции, могла эффектнее проработать переходы тона и светотени. А еще знаю, что, собравшись за трапезой, принимая причастие или проходя через общую залу по пути в кельи, монахини садятся поразмыслить под этими росписями. Образы сестры Евфразии Креста призваны направлять всю их жизнь – и в самом деле выполняют эту возвышенную, благородную миссию, на которую ни одна из моих картин не годится, хотя, разумеется, написаны они неизмеримо лучше.

Тем утром, впрочем, мы говорили вовсе не о живописи. Четырнадцать месяцев спустя после отъезда Эльпидио вернулся в Рим. Вернулся вместе с Мазарини, который тщетно надеялся заполучить должность папского нунция во Франции, но снова был отвергнут Урбаном VIII. Эльпидио он у себя на службе решил не оставлять и, когда истек срок, попросту не продлил контракт. Официальной причиной считалось то, что Мазарини переезжал в дом кардинала Антонио Барберини, куда не мог взять с собой слугу, не говоря уж о секретаре. Так Эльпидио остался без работы, поскольку кардинал Франческо теперь считал его сообщником бывшего хозяина, ставшего к тому же распорядителем двора ненавистного брата-соперника, а сам Мазарини по-прежнему не доверял преданности того, кто навязан ему Барберини. Таким образом, Эльпидио вызывал подозрения у обоих, и перспектив найти другое место у него не было. Дядя-священник каждый божий день убеждал его принять обеты, ведь все кардиналы в Риме желают стать папами, все прелаты – кардиналами, а все придворные – прелатами: если хочешь добиться успеха, нельзя останавливаться на полпути. Эльпидио колебался, однако понимал, что с каждым днем причин упираться у него все меньше. Ко мне он так и не вернулся.

По словам Евфразии, ее братом овладели равнодушие и меланхолия. Разочарованный придворными интригами, он мечтал об уединении в пустыне или на лоне природы и все время проводил, запершись в комнате, за чтением. Так он и узнал об ужасном оскорблении, нанесенном моему отцу, которого я сама иначе не заметила бы. Именно несдержанности Эльпидио я обязана одним из самых печальных дней в моей жизни.

«Брат принимает вашу репутацию художницы очень близко к сердцу, – осторожно начала сестра Евфразия, коснувшись ледяными руками кончиков моих пальцев, – и умоляет простить за то, что избрал меня вестницей для