Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

«Меня это удивляет и даже возмущает, поскольку ваш брат не знает моих работ и нисколько не интересуется живописью», – вспыхнула я. «Однако он человек понимающий, – повторила Евфразия, – и потому предлагает вам взять псевдоним. Чтобы привлечь клиентов из высших сфер, вам нужно имя: броское, изысканное, аристократическое. Урания Евмения, Полинния Европия, Миртилла Сиринга… Ваша собственная фамилия может вам навредить».

Причину столь неожиданного и обидного совета сестра Евфразия объяснить не пожелала. Только шепнула, чтобы я заглянула под кружева, переданные мне монашкой при «колесе»[61]: в них спрятана книга с заложенной страницей. Однако просила читать только в полном уединении и никому не рассказывать, кто мне ее дал.

Это была сатира под названием «Евдемия», уже давно ходившая в списках, затем тайно напечатанная во Франции и запрещенная в Риме, поскольку двор ее осудил, а папа так и вовсе пригрозил сжечь вместе с автором, если, конечно, узнает, кто скрывается под псевдонимом Ничо Эритрео. Евдемия отождествлялась с Римом. Автор поливал грязью не только чревоугодие монахов и низшего духовенства, но и порочность пурпурных шапок, шантажируемых юнцами, чьи грядки они так и норовили засадить своими благочестивыми корнеплодами, тщеславие академиков, ученых и наставников, – короче говоря, дурно отзывался о многих, да в общем-то практически обо всех, однако высказывался с таким изяществом и остроумием, что даже те, кто добивался сурового приговора для автора, в конце концов принялись его цитировать. «Евдемия» сыграла при дворе Барберини ту же роль, что и «Сатирикон» Петрония – для Нерона.

В экипаже, который наняла, чтобы добраться домой, я попыталась прочесть заложенную страницу, почти прижав книгу к крохотному окошку, поскольку на дворе стоял пасмурный ноябрь, и буквы, набранные изысканным эльзевиром[62], расплывались в его сером свете. Сцена, взятая из книги VII, разворачивалась в лавке книготорговца Тавманта: некий Птеротий сносил оскорбления одного из присутствующих – как выяснилось позже, самого автора. Однако, одолев всего несколько строк, я вынуждена была сдаться: они оказались написаны на слишком вычурной для меня латыни.

Я и по сей день корю себя за то, что отнесла книгу отцу. Я знала, что на заложенной странице упоминается о нем – и все же попросила перевести. Быть может, оттого что слишком любила Бриччо и желала наконец освободиться от его гнета. А может, именно ради этой любви, потому что была единственной, кто его уважал. Умолчав о том, что известно всем, я бы его обманула. А он вовсе не заслуживал моей жалости. Он был великим человеком.

Нацепив круглые очки, отец сдвинул их к переносице и решительным тоном прочел: «И не стыдно тебе мешать имена столь выдающихся людей с именем Джано-матрасника?» Произнеся собственное прозвище, его голос не дрогнул. Бриччо даже нашел в себе силы объяснить, что перед нами так называемый роман с ключом, а персонажи, скрытые под античными именами, в самом деле существуют и вполне узнаваемы для читателя. Так, греческим богом Тавмантом, вне всякого сомнения, был владелец книжной лавки под вывеской с изображением солнца на площади Навона, а писателем Птеротием – Лев Аллаций[63].

«Ужель не постеснялся ты добавить к работам столь славных авторов плебейские куплеты слабоумного, которые горланят на перекрестках или в остериях и марают ими веера? Может, он задарма набил тебе матрас, вот ты и счел его достойным стоять в одном ряду с истинными мастерами? Ну же, давай, вычеркни мое имя из списка литераторов… я предпочту прослыть невеждой, не разумеющим латыни, чем соседствовать с Джано».

Мне было стыдно перед отцом. Я здорово рассердилась на Эльпидио и возненавидела писателя, под прикрытием анонимности скатившегося до оскорблений. Впрочем, отец утверждал, что раскусил, кем может быть этот Ничо Эритрео[64]. Одно время тот читал проповеди на собраниях самых благочестивых братств, писал оратории и духовные пьесы, скупал чисто номинальные должности, вроде «инспектора канала Маррана», не предполагающие ни полномочий, ни ответственности, ни работы, зато числом титулов теперь мог переплюнуть какого-нибудь маркиза. До изумления наглый в своей непоследовательности, он блеял панегирики – и сам же сетовал, что живет в век апологий, тайного сговора посредственностей с целью пробиться к славе. А отойдя от активной жизни, поселился на вилле на холме Монте-Марио и оттуда, словно жаба из болота, квакал как против ленивого и невежественного народа-паразита – не желая походить на который даже отказался от итальянского языка в пользу высокой латыни, – так и против пиров и оргий двора, этого прогнившего сообщества ханжей, частью которого, однако, сам отчаянно пытался стать. Безучастный адвокат, отупевший от долгого пресмыкания придворный, неверующий лицемер-фанатик, человек, неспособный на чувства: словом, неудачник – и тем не менее великий писатель. Не Плутарх, конечно, зато как никто другой умеет рассказывать о жизни людей. Даже самых испорченных и недостойных. В Европе он пользовался огромным уважением.

«Критиковать писателя можно, да и сатира – явление вполне обыденное, – возразила я. – Но вот переходить на личности, оскорблять – недопустимо. Слишком легко разрушить чье-то доброе имя и не понести наказания. Вы должны написать столь же хлесткую эпиграмму, отец. Пусть он пожалеет о своих словах, пусть будет вынужден принести извинения».

«Но ведь это правда. Мои песни в самом деле поют в остериях и записывают на веерах, – ответил отец, возвращая мне книгу. – Правда и то, что с ватиканским писателем, ученым синьором Аллацием, я познакомился, когда твой дедушка набивал ему матрас. Ничего позорного в этом нет».

Я хотела сказать, что клянусь за него отомстить. И даже в душе поклялась. Но не смогла промолвить и звука. Просто сидела на краю кровати, держа в руках книгу. «Не стоит приковывать себя к своему прошлому, – донесся вдруг слабый голос отца. – Люди считают, что знают тебя, но ты всегда можешь стать кем-то другим. И вот я уже не шут с репертуаром из куплетов и фарсов. Как тебе “Сатурн Милленотти”? Следующую книгу подпишу этим именем. Нужно даровать себе право начинать сначала. Если бы молодость знала, а старость могла, в мире не было бы ничего невозможного. Сохраняю старость, возвращаю молодость, меняю имя – и могу поступать как захочу. Стану Сатурном Милленотти – писателем славного рода, вышедшим на покой и ведущим уединенную жизнь на собственной вилле. Вроде него самого. Напишу что-нибудь новенькое. И никто никогда не узнает, кто я на самом деле».

«Замечательная мысль! – подхватила я. – Так и сделайте, синьор отец! Я умею хранить тайны». «Об этом стоило думать раньше, – грустно вздохнул Бриччо, – когда голова пухла от сюжетов, а слова выходили из-под пера, минуя разум. Теперь же мне все дается с трудом. Ангел слова покинул меня. И, возможно, уже не вернется, чтобы надиктовать еще одну книгу».