Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

крест, выпавший на долю отца, научили меня больше полагаться на силу медицины, чем на молитву, на лекарства – нежели на волю провидения. Я и в самом деле читала трактаты о хирагре, чтобы узнать, как облегчить страдания, в самом деле училась готовить компрессы и припарки. Потому-то и оказалась полезной Эльпидио. Он мог помочь мне, я – ему. Поодиночке мы бы так и остались амбициозными юнцами, преисполненными мечтаний, но бессильными их воплотить. Только вместе мы что-то значили.

К нам домой аббат Бенедетти явился лишь пару недель спустя, нагруженный дорогостоящими безделушками: эту стратегию он перенял у Джулио Мазарини, сумевшего таким образом заслужить расположение той половины города, что в противном случае из зависти попыталась бы лишить его плодов успеха. В коробке, перевязанной алой лентой, обнаружилась клетка с певчим соловьем для матери; в другой, с лентой зеленой, – благоухающие корицей и розовой водой перчатки на лисьем меху для Альбины; рулон картона и старинная гравюра с видом Авиньона – для моего брата, марокканская шкатулка из инкрустированного перламутром палисандра, полная табаку, – для отца.

Его нюхают все, заверил Бенедетти, эта причуда теперь в моде. Что ни день открываются заведения, где только и вдыхают эту американскую травку. В высушенном виде, если ее жевать или поднести к носу, она оказывает благотворное воздействие. Ему гарантировали, что название не лжет: et ab hac herba salus[69] – табак настоятельно рекомендуют от всех недугов. Бенедетти и сам испытал его действие. Он, с позволения сказать, обладает вяжущим действием и, применяемый перед сном, убережет от нежелательного ночного мочеиспускания. А также способствует чиханию и ослабляет половое влечение.

Мне же аббат принес первое издание «Жизнеописаний» Вазари, напечатанное в 1550 году во Флоренции. Я бы, конечно, его не приняла. Девушке не пристало поощрять ухаживания священника. Я не выносила подобных мужчин, не свободных, но и далеко не невинных, не знающих иного ремесла, кроме развлечений, и не способных дать женщине ничего, кроме денег, которых к тому же не заработали и не заслужили. Но это конкретное издание «Жизнеописаний» было поистине драгоценным, и мне в итоге пришлось уступить.

В тот день я обнаружила, что Эльпидио способен быть терпеливым, словно паук в своей паутине. Он выказал почтение больному, усевшись возле отцовской кровати и героически не обращая внимания на отталкивающий вид изувеченных тофусами рук. Научил отца, как, набрав табаку на кончик пальца, втягивать его через ноздрю. Даже подержал миску, чтобы синьор Бриччо сплюнул. Потом с аппетитом сжевал только что испеченный матерью пирожок с айвой и корицей, сделав вид, будто считает это лакомство изысканным, и весьма убедительно рассыпался в похвалах рукоделию Альбины, мастерицы плоского и гобеленового стежка, прямого – испанского – и зубчатого подгиба. Кому как не ему оценить ее таланты, пыталась подольститься к нему мать, ведь его отец, папский вышивальщик Андреа Бенедетти, держал мастерскую у моста Святого Ангела, и Альбина не раз любовалась тем, какие чудеса он творил своей иглой…

«Альбина, Альбина, Альбина», – только о сестре она и говорила: для матери старшая дочь, в свои двадцать семь все еще не вышедшая замуж, была словно гвоздь, вбитый в сердце и не дающий уснуть по ночам.

Аббат, тактично заметив, что Альбина и впрямь настоящая мастерица, выразил сожаление, что его отец давно отложил иглу и закрыл мастерскую, иначе можно было бы порекомендовать ему сестру. Потом притворился, что заинтересован работами Базилио, желавшего непременно продемонстрировать гостю свои рисунки, и с ангельской улыбкой сносил похвальбу моего брата, который, к полнейшему равнодушию семьи, вот уже несколько месяцев грезил о росписи дворцов Ватикана, разработав сложнейшую иконографию, основанную на астрологии, где каждая комната посвящалась своему знаку зодиака в соответствии с ориентацией по сторонам света, планетам и созвездиям в день летнего солнцестояния. Мой брат слышал, что папа доверяет гороскопам, и намеревался представить ему проект обновления резиденции.

Эльпидио был несколько ошеломлен подобным натиском: должно быть, мы все как один показались ему безнадежно спятившими. И только оставшись наконец со мной наедине, друг напротив друга в кожаных креслах (я – застыв словно статуя, он – пытаясь, невзирая на посиневшие уши, освоиться в арктическом холоде гостиной, к которому наше семейство уже успело привыкнуть), аббат, достав из портфеля лист бумаги, чернильницу и гусиное перо, пробормотал: «Расскажите мне все, что знаете о подагре, а я запишу и буду вечно вам благодарен».

«Вам следует поучиться у монсеньора Мазарини, как обращаться к молодой женщине, – обиженно бросила я. – Трудно придумать менее поэтичный способ завести беседу».

«Так ведь и вы, мадонна Аристотель, не похожи на других, – возразил он. – Вам не пристало растрачивать свой блестящий ум, выслушивая от мужчин куртуазные нелепицы; к тому же нам стоит завести не беседу, а дружбу».

Мы виделись только раз, теперь уже более трех лет назад, и все же аббат Бенедетти держался с обескураживающей бесцеремонностью. «Поскольку мое уважение к вам куда выше того, что я испытываю к себе, – продолжал он, – я не стану морочить вам голову, восхваляя вашу афинскую красоту – в смысле красоту Афины, воинственной и неприступной, – ваши губы цвета вишни, ваши очи, черные, как спелая ежевика. О, поверьте, я мог бы целую ночь сыпать метафорами. Однако, к несчастью, времени у нас мало, поскольку мы ему, увы, не хозяева, так что пощажу ваш слух. Жаль, пара строк поэмы в вашу честь так и вертится на языке. Могучий разум, давящий пиявок… Нет, не так… В одном сосуде ум и красота: остры сужденья, сахарны уста… А сколько стихов я мог бы написать о ваших тонких девичьих ручках, что столь умелы и в ремесле цирюльном… Но лучше сразу перейду к сути.

В последние месяцы монсеньор Мазарини не раз оказывал мне честь, доверяя различные поручения. Не стану делать вид, будто нахожусь у него на службе: пока он меня, скажем так, испытывает. А дел у него немало, поскольку кардинал Антонио страдает частым недугом богачей – скукой. Каждый день монсеньору Мазарини приходится выдумывать все новые развлечения, чтобы его порадовать. Вам это может показаться странным, но чем больше люди имеют, тем больше желают иметь. Мазарини устраивает одно зрелище за другим: спектакли, концерты, банкеты. Не представляете, сколько денег они с кардиналом спускают на музыкантов, певцов, актеров и танцоров! Хватило бы, чтобы навсегда искоренить нищету во всем Риме! Однако не нам судить тех, кто нами правит. Мы можем лишь стать свидетелями их дел. Я, кажется, упоминал, что в юности мечтал стать писателем. Но быстро понял, что родился слишком поздно или слишком рано, а значит, никто мне этого не позволит. Я бы кончил свои дни в тюрьме, если не на виселице или на костре, ведь только