Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Позже он клялся, что, безжалостно нахлестывая меня по щекам, чтобы успеть до прихода матери привести в чувство, дал обет: «Если припарка подействует, я вернусь. Если не подействует – все равно вернусь. Пускай вам не удастся исцелить мать Мазарини – вы исцелите меня. Ведь я так же, как вы, мучаюсь одиночеством…» А вот мой обморок его нисколько не встревожил. Эльпидио решил, что я страдаю от самого сладкого и неизлечимого из наших недугов – страсти.

Отвар из протертого капустного листа, яиц, масла и уксуса, в горшок с которым погружали льняную тряпицу, а затем, не дав остыть, прикладывали к подагрическим ступням синьоры Буфалини, возымел действие. Или нет. Той зимой мы вместе прочли трактат Сориано от начала до конца. Отец предлагал Эльпидио взять книгу с собой, но тот церемонно ответил, что не хотел бы лишать нас столь драгоценного для здоровья труда, а предпочел бы переписать его, разумеется, с моей помощью. Бриччо, сам скопировавший не один десяток рукописей и печатных книг в библиотеках римской знати, не нашел в этом ничего странного.

В итоге мы не переписали ни строчки. Я, делая вид, что диктую, читала медленно, без остановок, поскольку тишина непременно привлекла бы в мастерскую мать, сестру или Базилио. Эльпидио довольно было кивнуть: так он давал мне понять, что нужно начать сначала. Семь глав о рвоте – теоретически обосновывавшие ее необходимость и даже полезность, а заодно учившие, как вызывать ее при помощи пальцев или кончика пера, засунутых в горло, – принесли нам минуты величайшего блаженства.

Однако ближе к карнавалу, когда настало время настоящих комедий, наш фарс прервался. Мазарини, по горло загруженный организацией зрелищ для кардинала Антонио, велел Эльпидио срочно исполнить кое-какие поручения. Кульминацией торжеств должно было стать представление в палаццо Барберини мелодрамы «Страждущий да надеется», написанной несколько лет назад неким музыкантом на службе у Антонио[70]. По словам Эльпидио, кардинал Антонио платил музыканту втрое больше, чем кардинал Франческо – библиотекарю: яркий пример того, что искусство куда прибыльнее, нежели образование. Так что однажды я, будучи художницей, смогу обеспечивать его, университетского выпускника.

Ставил оперу Джованни Лоренцо Бернини, и Эльпидио, воспользовавшись мелкими поручениями Мазарини, сумел попасть в мастерскую художника, пока тот расписывал задники, а после понаблюдать за репетициями в театре палаццо Барберини. Бернини всегда сам создавал декорации для комедий, которые писал и ставил у себя дома или в ватиканской литейной мастерской, но теперь, работая на Барберини, он мог распоряжаться неизмеримо более значительными средствами, а потому тратил стократ. Вся прочая работа в мастерской замерла еще до Рождества, поскольку каждый из помощников – скульпторов и художников, вплоть до последнего посыльного, – был занят изготовлением машинерии, кулис и костюмов.

Эльпидио по-прежнему сокрушался, что пропустил представление «Разлива Тибра», которым Бернини годом ранее потряс собравшихся в его домашнем театре: сцена превратилась в бушующую реку, и заграждения поднялись буквально за миг до того, как вода захлестнула зрителей. И уж трюки постановщика этого спектакля Эльпидио ни за что бы не пропустил. Барберини намеревались втиснуть в свой театр три с половиной тысячи человек, и он сделал все возможное, чтобы попасть в их число, признавшись в шутку, что готов был дергать за веревочки и поджигать фитили фейерверков, лишь бы оказаться в зале.

Позже он рассказал, что либретто Джулио Роспильози[71] вышло весьма продуманным, а музыка и голоса певцов – божественными, однако тем, кто не числит себя поклонником музыкального театра, пять часов мелодрамы могли показаться весьма жестоким испытанием, и сам он к третьему акту уже засопел. Точнее, по причине простуды, захрапел, и эта досадная случайность могла всерьез навредить его репутации, поскольку хозяева дома и представить себе не могли, что кто-то может не оценить их зрелища. К счастью, интермедии Бернини пробудили Эльпидио: никогда еще он не видел ничего подобного. Бернини воссоздал на сцене ярмарку в Фарфе, где торговцы, распевая, продавали самые настоящие товары, вытащил на сцену карету, запряженную живыми лошадьми, заставил зайти солнце, вызвал бурю с громом и молниями. Изумлению Эльпидио – равно как и всех присутствовавших – не было предела. Знатоки признали вечер достопамятным: он станет важной вехой в истории театра, о нем станут говорить еще не одно десятилетие. Как жаль, что меня там не было. «И никогда не будет», – ответила я. Все только и говорили, что мы живем в эпоху «изумительного слияния времен», одна я этого не замечала.

Впрочем, карнавал 1639 года запомнился и мне. Но с Эльпидио я этим так и не поделилась. Художнице, которую он воображал рисующей придворных в роскошных париках, которую намеревался пригласить в палаццо Барберини, не к лицу было водить компанию с плебеями, так что этот факт мне пришлось от него утаить.

Несколькими неделями ранее в отцовском доме объявился художник-неаполитанец, голубоглазый, но темнокожий почти по-африкански. Назвался он Сальваторелло, хотя настоящим его именем было Сальватор Роза. Лет двадцати восьми от роду, он чуть больше года назад вернулся в Рим и готов был на все, лишь бы добиться известности. Говорят, Бернини хвастал тем, какой он великий актер? Ну так Сальваторелло намного лучше. И подумывает бросить ему вызов. А старику Бриччо предлагает помочь устроить развлечение, о котором станет говорить весь Рим.

Польщенный вниманием столь блестящего молодого человека, Джано-матрасник принял предложение. Они заперлись в комнате и принялись импровизировать. Должно быть, шутки и впрямь оказались забавными, поскольку взрывы хохота разносились до самой кухни, где мы, женщины, по их просьбе готовили склянки.

Одетый в костюм Паскарелло, Роза – которого в Риме тогда еще никто не знал – смешался с толпой, переползавшей от одной площади к другой, чтобы насладиться театром масок или взглянуть на скачки. Затем сообщники, в число которых, к моей невероятной зависти, включили и Базилио, подставляли ему табурет, и Роза, притворяясь шарлатаном, исполнял монолог торговца чудодейственным бальзамом счастья, написанный отцом специально для этого случая. Ингредиенты снадобья были донельзя нелепыми (хотя сейчас, вспоминая слабительные Сориано на основе кумина, гермодактилуса и пиретрума, я уже так не думаю), а сам рецепт – не более чем шуткой, однако заинтересованная публика мигом раскупала склянки с мазями, которые мы с матерью и Альбиной наполнили куркумой, горечавкой и опилками. Потом вся компания разбегалась, чтобы воздвигнуть импровизированную сцену на соседней площади. Роза намеревался повторять распродажу до самого Жирного вторника[72], а после раздать все нажитые на людской доверчивости монеты беднякам.

В первый вечер Базилио вернулся настолько взбудораженный розыгрышем, что я умоляла его позволить мне присоединиться к труппе. Папский запрет на женские маски в тот