Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

приходилось выручать отца из неприятностей: однажды он даже вытащил синьора Пьетро из тюрьмы, поскольку тот, оставшись без гроша, вынужден был то и дело менять квартиры, не платя за постой, пока в конце концов какой-то домовладелец не засадил его в кутузку; в другой раз защищал отца в суде по обвинению об убийстве. Но рано или поздно этот сицилиец что-нибудь придумает, и надежды у меня не останется. Я начинаю опасаться, что моим мечтам о счастливой жизни уже не суждено сбыться. Вы, мой друг, – единственный проблеск света в кромешной тьме».

То же могла сказать и я. Но пришлось притвориться, будто не расслышала, и даже, не торгуясь, купить дорогущий том «Ботаники для травников», который нахваливали как самое востребованное издание на последней Франкфуртской ярмарке. Я была потрясена тем уважением, что выказал мне Эльпидио. Он ведь ничем не был мне обязан, а благодаря своему положению, куда выше моего собственного, легко мог меня заполучить. Я боялась, что он просто меня не хочет. Или, может, я недостаточно ему нравлюсь. Вот бы стать вольной цыганкой! Тогда его любовь ко мне не знала бы преград!

В другой раз брат, которому мои посещения виа ди Капо-ле-Казе начинали казаться слишком частыми, – уж не собралась ли я в монахини? – непременно решил проводить меня до ворот монастыря. Пришлось дожидаться, пока он уйдет, дрожа в приемной под злорадным взглядом сестры-привратницы, а после дать монету мальчишке, чтобы тот вызвал Эльпидио в книжную лавку, где у нас было назначено свидание. Я слышала, что у оратория Святейшего Распятия, неподалеку от церкви Святого Марцелла, назначили казнь, соберется большая толпа, мы могли бы встретиться там и остаться незамеченными.

Это было 3 августа, Рим изнемогал в тисках жары, и я чувствовала, что задыхаюсь в своем тесном корсете. Стыдно признаться, но я благодарила Господа за нестерпимую медлительность ритуала, что дало Эльпидио время ко мне присоединиться.

Пока палач забивал приговоренного, с безупречной точностью нанося ему удары дубинкой в основание черепа, а затем с неменьшим мастерством перерезав трахею, мы стояли в тени здания на углу. Публика встречала казнь криками и одобрительным свистом. При каждом ударе слышалось: «Так ему, душегубу!» – поскольку столь чудовищное преступление явно заслуживало подобного наказания. Тот парень, некий Карло Филиппи, убил, а после ограбил куртизанку. Украл всего пару колечек и несколько платьев, не стоивших и байокко. Его казнили перед домом жертвы, где и свершилось преступление. В сторону помоста мы с Эльпидио не смотрели – смотрели друг на друга: слишком уж краткими, редкими, рискованными бывали наши свидания. Вопли умирающего ужасны, но мы старались не слушать. Столько всего нужно было сказать – и как мало времени. Базилио обещал вернуться к монастырю прежде, чем прозвонит колокол.

Эльпидио жаловался, что совсем не может писать и даже думать, так сильно болит голова. «Меня словно в клещи зажали. С одной стороны – святоша-отец, требующий принять священные обеты: мол, иначе карьеры при дворе не сделать. С другой – отец моего покровителя, убийца, который меня унижает, лишая единственной возможности на продвижение». Казнь между тем закончилась, и палач взялся за инструменты, чтобы четвертовать труп. «Как бы мне хотелось встретиться с вами в уютной гостиной, – с горечью произнес Эльпидио, – или на какой-нибудь милой вилле среди холмов, потанцевать с вами, пока над серебряными подсвечниками мерцает пламя… И взгляните только, где мы: на площади, в толпе черни, вдыхаем запах крови!» Тут палач вонзил топор в хребет мертвеца, хрустнули кости, и мы оба едва сдержали тошноту.

«Худшее из совершенных им преступлений, – начала я, чтобы отвлечь Эльпидио, – не столько само убийство, сколько тот факт, что он убил женщину после того, как лег с ней в постель. Это мне и в самом деле кажется непростительным». «Ах, Аристотель, что можете вы знать о неблагодарности? – вздохнул Эльпидио. – Вы даже не представляете, на что способны мужчины». «Будто сами вы не из их числа», – усмехнулась я.

«Порой я опасаюсь, что нет», – признался он, не отрываясь от кровоточащих кусков плоти, которые помощники палача насаживали на пики. Им предстояло гнить под окнами, поскольку папа не даровал преступнику тайной казни и быстрых похорон. Папе хотелось показать пример. Кражи, изнасилования и убийства всё множились. В Риме никогда еще не было столько жестокости, в основном безнаказанной, ведь виновный всегда мог объявить себя слугой какого-нибудь посланника или обратиться к Антонио Барберини, чтобы получить прощение и помилование.

«До чего же унизительно к тридцати годам все еще жить в отцовском доме, не имея иных перспектив заработка, кроме как претерпевая обиды и оскорбления от человека, которого я презираю! Так я и сам себя презирать стану, а вас потеряю… Будь я кем-то другим, имей право просить вас довериться мне…»

Я не знала, как его поддержать. Я ведь тоже жила в отцовском доме, без заработка и перспектив, моя карьера тоже нисколько не продвинулась. Да, я писала картины, но ни одну из них нельзя было где-то увидеть или даже назвать полностью моей. Свежесть юности, снискавшая мне некогда сочувствие и поддержку, понемногу угасала. О том, что я – автор «Мадонны», уже мало кто вспоминал. Отцовская задумка не сработала: теперь люди считали, что Мадонна сама написала свой лик. От всей этой истории мне осталась лишь репутация набожной девственницы, и ничего больше. Совсем скоро я должна была влиться в сонм безвестных римских художников, едва сводящих концы с концами, изображая жанровые сценки для кухонь и спален простонародья, которые потом распродают по бросовым ценам бессовестные спекулянты, или подражать именитым мастерам, не имея с этого ни славы, ни награды. Но я боялась, что Эльпидио меня не поймет. Мне не хотелось слышать, что наши случаи не имеют ничего общего: ведь я же женщина. «Вы уже стали другим, – пробормотала я. – Просто пока лишь я одна это знаю».

Тем летом Эльпидио отвел меня в палаццо Манчини. Рассказом о том, сколь точные копии известных работ я способна сделать, ему удалось вызвать у синьоры Буфалини определенный интерес. Он даже – хоть я и была убеждена в обратном – обнаружил некоторые познания в живописи: видел в детстве, как торгует картинами отец, через чьи руки прошли шедевры Гвидо Рени и других мастеров. Впрочем, в беседах с синьорой Ортензией Эльпидио предпочитал ссылаться на мнение экспертов куда более авторитетных, нежели он сам, вроде по-прежнему уважаемого кавалера Джузеппино Чезари, синьора Пьетро да Кортоны (по завершении свода большого зала палаццо Барберини – ярчайшей звезды римского небосклона) и уроженца Витербо Романелли, который был столь любим кардиналом Франческо, что в возрасте всего двадцати восьми лет получил заказ на алтарный образ для базилики Святого Петра. По их словам, я