Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Мать Мазарини, будучи женщиной проницательной, конечно, поняла, что порученец ее сына просит об услуге. Но не сразу догадалась, о какой именно. И заказала мне небольшой образок, «Мадонну с младенцем», чтобы держать у кровати, с которой опасалась никогда уже не встать.

Отдавать картину я отправилась декабрьским вечером. Надела лучшее платье – по правде сказать, единственное приличное, что у меня было, малиновое. Отбеливание кружев стоило мне долга перед братом. Он же оценивал и мой наряд, мою прическу. Вот где не хватало мнения Альбины! «Может, тебе и в самом деле пойти в монашки, – самым серьезным тоном заключил Базилио. – Есть в тебе что-то пугающее. Кажешься кроткой, а внутри – будто Тибр: вырвавшись на свободу, может смести все вокруг. Слава Мадонне, что приберегла этот подарочек для себя. Проводить?» Я отказалась.

Синьора Буфалини, погребенная под стеганым одеялом пурпурного дамаста, была бледнее покойницы. Страдающая, изнуренная: я перепугалась, что она при смерти. Однако измучил ее вовсе не недуг. Я так и не узнала, понравился ли ей мой образок: даже не подняв головы, чтобы на него взглянуть, синьора вдруг ни с того ни с сего безучастно поинтересовалась, помолвлена ли я или, может, просватана.

«Добродетельная Плаутилла, – поспешил ответить Эльпидио, – дала обет целомудрия. Служители Господа и те, кто выбирает служение политике, не связывают себя семейными узами. Профессия живописца и преданность искусству также сродни религии, не совместимой с браком». Речь его была столь отточенной, что я решила, будто он вызубрил ее наизусть. И, разумеется, ошиблась: слишком уж невелик был мой опыт общения с сильными мира сего.

«Вы заблуждаетесь, дон Бенедетти, – замогильным голосом изрекла синьора Ортензия, вперив в него взгляд. – Впрочем, вы еще достаточно молоды, чтобы успеть это осознать. Я вижу, как сильно вы любите моего сына, но подражать ему не стоит. Джулио одержим собственной прозорливостью. Он стремится разбираться в людях, чтобы заполучить над ними власть. И достигнет успеха во всем, за что возьмется. Станет министром, кардиналом, даже королем, если только возможно взойти на трон благодаря собственным заслугам. Но не вы, бедный мой Эльпидио. Позвольте, я скажу откровенно. Вы не созданы для жизни церковника, поскольку не знаете, как вести себя при дворе, и слишком неуклюжи для епископской митры, тем более кардинальской шапки. В лучшем случае можете рассчитывать на монастырь, но лишь немногие из них могут похвастать приличным и стабильным доходом, и вам такого не выделят. Вы рискуете до конца жизни оставаться аббатом лишь по титулу. Откажитесь от бенефиция. Да, он ежемесячно приносит пару скудо, но богатым он вас не сделает. Подыщите надежное местечко в каком-нибудь провинциальном замке, возьмите жену помоложе. Положение примирит ее с вашим уродством. Продолжите род, сохраните фамилию».

В покоях синьоры, где был растоплен гигантский камин, стояла жуткая духота. Моя кожа пылала, словно раскаленные угли. Мне хотелось кричать, что уродство – не более чем банальность, хотелось загладить обиду, нанесенную бестактностью, столь привычной для властей предержащих. А еще – хотелось просто в кои-то веки сказать правду: что любовь не имеет ничего общего с красотой, изяществом, возрастом, деньгами. И что Эльпидио нет нужды искать эту любовь – он уже ее нашел.

Сам Эльпидио, тоже покрывшийся испариной, пытался осторожно промокнуть лоб платком – в надежде, что ни я, ни его покровительница не обратим на это внимания. Его неловкость была почти трогательной. Я избегала встречаться с ним взглядом, но чувствовала, как его глаза шарят по моему лицу. И вдруг поняла, сколь сильно ошибалась. Он и впрямь собирался жениться. Только не на мне.

«Что до вас, добродетельная Плаутилла, – добавила синьора Мазарини, – то, раз вы не собираетесь в монахини, вам следует начать подыскивать мужа. И не думайте, что художницы обречены хранить непорочность. Моя мать, Франческа Буфалини, была поэтессой, однако обзавелась и мужем, и детьми. И писать хуже не стала. Если у меня сохранился томик, я дам вам почитать, убедитесь сами. Но одинокая женщина слаба, а Рим не прощает слабости. Здесь считается чудом, если женщина умрет, не сотворив прежде какого-нибудь безумства. Среди управляющих Буфалини, в наших поместьях в Умбрии, есть достойные молодые люди благородного происхождения, которые с радостью женятся на римской художнице. Надлежащим приданым я бы вас обеспечила. Решайтесь, пока вы еще достаточно молоды и свежи, чтобы потом не пришлось побираться. Конечно, случаются браки несчастливые, мучительные, словно вечное заточение в темнице. Но когда мужья уходят, остаются дети. А только они и имеют значение».

«Повезло вам, – вздохнул Эльпидио, когда мы садились в карету, одолженную ему синьорой Мазарини, чтобы сопроводить меня домой. – Я поведал ей о нашей с вами дружбе, просил проявить к вам расположение, но на такое и надеяться не смел! Прошу вас, соглашайтесь!»

Из конюшен палаццо Манчини показалась телега, груженная свежим навозом. От нее веяло травой, полями – словно в насмешку над теми лошадьми, что всю свою жизнь проводят взаперти, а ходят лишь в упряжке и шорах, не позволяющих свернуть с предначертанного пути. Я восседала на подушках, расшитых чужими инициалами. И не хотела привыкать к подобному комфорту. А главное – не хотела однажды его возжелать. От мысли о том, что Эльпидио просил свою покровительницу подыскать мне мужа, защипало глаза. Неужели его чувства ко мне так мало значили? А если все же значили, как мог он всерьез предположить, будто я на всю оставшуюся жизнь скроюсь в тени другого мужчины? Мне едва исполнилось двадцать три. Мой брак мог продлиться не меньше. «За управляющего Буфалини я не пойду, – объявила я, когда он наконец уселся напротив. – Никогда».

Эльпидио вполголоса велел кучеру править в сторону огородов Термини, что за рыночной площадью. В противоположную сторону от моего дома. Но когда он запер дверцу кареты, я возмущаться не стала. Успела заметить лишь продрогшего торговца на пьяцца Сан-Марчелло, разложившего на своем лотке только что привезенную из Ариччи поркетту, запеченные головы и копытца. Потом Эльпидио задернул шторку.

Так мы впервые и поцеловались – в тесном ящике со стеклянными стенами, содрогающемся и подпрыгивающем, под перестук копыт и возгласы зевак, от конюха с навозной телеги до кортежа испанского кардинала, что возвращался из Священной коллегии в сопровождении пяти экипажей и полусотни ливрейных слуг, как нарочно выстроившихся на нашем пути. Словно весь Рим решил заключить нас в объятия.

Откуда мне было знать, что, трясясь в карете, Эльпидио тешил себя иллюзией, будто покачивается на морских волнах? Что обнимал меня, не открывая глаз, потому что пытался продлить этот свой сон наяву? Он раздевал меня без тени деликатности, вплоть до того, что неистово, почти яростно рвал лиф моего драгоценного малинового платья, как если бы хотел доказать