Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Иисуса и Марию отец почитал не меньше живописи и литературы. Изучая священные тексты, Бриччо стал завзятым теологом, способным часами рассуждать о природе злой силы, терзавшей Магдалину (он намеревался доказать, что эта святая вовсе не была одержима бесами), или об этимологии слова «Назарянин». Однако наша семья никогда не отличалась фанатизмом, а мы с отцом к тому времени не были даже особенно набожными. Зима перестала восприниматься как время благочестия – мы пренебрегали Днем всех святых, октавой и бдением по всем усопшим верным, новеной Непорочного зачатия и новеной рождественской, сорокачасовым молением Святых Даров и покаянными молитвами в дни карнавала… Ограничивались лишь тем, что положено всем добрым католикам: Великим постом да мессой, к которой я ходила по воскресеньям и в праздники, причащаясь на Пасху. Теперь нас больше интересовали математика с ее числами, природа, астрономия и устройство Вселенной. Чтобы достигнуть истинного знания, мы должны были постичь саму загадку творения. Церковь же, напротив, стремилась преградить путь новой науке.

Лет десять назад, после смерти князя Чези, кардинал Барберини отказался поддержать Академию деи Линчеи, что привело ее к упадку. Бриччо, который коллекционировал членства в академиях помельче, никогда бы не приняли в эту избранную группу аскетов знания – по его словам, самых выдающихся умов современности; более того, он был женат, и одно это исключало возможность членства. Однако именно в Академии деи Линчеи отец видел идеальную республику литературы, о которой мечтал всю жизнь. Страну без границ, без территорий и догм, которые приходится защищать, населенную гениями и вооруженную лишь идеями. А Барберини, поначалу также поддержавший Академию, хотел эту республику уничтожить. Заставить замолчать голоса, поднятые против властей предержащих, остановить исследования, похоронить открытия ученых в гробовой тишине, под ворохами бумаг.

Но куда страшнее предательства кардинала оказалось предательство самого Урбана VIII, на которого отец возлагал столь «большие надежды». Папа посадил под замок Галилео Галилея, судил его, а после приговорил. В нашем доме сенсационную новость об отречении не обсуждали, но открытия ученого не были забыты. Когда тот подарил князю Чези небольшой монокуляр – позже Джованни Фабер окрестил его микроскопом, – чтобы видеть «вещи наимельчайшие», Бриччо упросил знакомых прислать ему чертежи и даже пытался соорудить такой же для себя. Не скажу, в самом ли деле линза, которую он столь изобретательно закрепил в жестяной трубке, могла называться микроскопом. Но точно знаю, что, когда мы поместили перед ней китовый зуб из Санта-Северы, нам открылся совершенно иной мир. Гладкая, твердая материя обернулась вдруг пористой тканью, похожей на соты, куда пчелы откладывают яйца и собирают мед. И эти формы кишели крошечными пульсирующими организмами, оживленными невидимой энергией. Нас как громом поразило: выходит, все, видимое глазу, есть лишь отражение, пускай и не вполне точное, того, из чего мы состоим на самом деле?

Но если столько тайн таят в себе вещи близкие, то сколько скрывают далекие: звезды, планеты, кометы? Что там, за краем неба, за горизонтом? Я видела, как отец изучал «Звездный вестник» и «Пробирных дел мастера»[76], как ломал голову над расчетами движения Солнца и Земли, как разглядывал звезды с крыши «Трех колонн» и даже смотрел на солнце, прикрыв глаза закопченным стеклом. Я тоже на него смотрела – на этот пылающий круг, огненный шар, совсем как в видениях пророков.

«Барберини сбросили маски, показав, как отвратительно лицо власти, – ворчал отец. – Растратили государственную казну на собственное возвышение. То, что они поддерживают, – уже не искусство, а всего лишь риторика. Урбан VIII дерзнул поручить Бернини изваять на балдахине в базилике Святого Петра свой герб, лавровое дерево, вместо библейской виноградной лозы: можно ли представить себе более пагубный образец мирского тщеславия в церкви первого апостола? И от кого? От самого понтифика! Вот уже и Пьетро да Кортона стал очередной рабочей пчелкой в улье Барберини, а его блудный ученик Романелли работает с ним бок о бок. И кажется, будто искусство должно воссиять во славе своей, – но именно в этот момент оно чахнет и умирает. Однако науку с ее исследованиями им не остановить. Она просто переместится куда-то еще, за Альпы, а Рим превратится в научную провинцию. На веки вечные».

Эти тирады – предназначенные исключительно для наших с Базилио ушей, поскольку, заявив подобное чужакам, отец живо предстал бы перед Священной канцелярией и кончил свои дни на коленях со свечой в руке, – обычно завершались апокалиптическим осуждением царящего в наши дни лицемерия, захватившего и духовенство, которое выродилось в сборище прожорливых, продажных и безбожных паразитов. Тем, кто, узнав, что моя «Мадонна» висит теперь в церкви, советовал мне принять постриг, отец отвечал, что римские монастыри – наименее подходящее место для служения Господу. В Риме грешат так, словно никакого Бога не существует, ведь папа римский дарует своей пастве индульгенции. Впрочем, отца никто особо не осуждал, поскольку тело его было совершенно истощено хирагрой. Тофусы красовались у бедного Бриччо – которому мы бесконечно сочувствовали – на ушах, суставах, кистях рук. И, видимо, даже в мозгу.

Тем временем кое-какие из женских молитв явно были услышаны. Под моей Девой начали копиться благодарственные приношения: медальоны, рисунки, серебряные бляшки, записочки, четки, младенческие пинетки и чепчики, восковые слепки крохотных ручонок, монеты. Но не может же благодать исходить от написанной на холсте фигуры, тем более от меня самой! Я уже не знала, чему верить, и все подвергала сомнению. Габриэль Ноде, парижский библиотекарь Мазарини, писал, что Италия полна безбожников, распутников и тех, кто вообще ни во что не верует, а бездуховнее Рима – столицы христианства – не сыщешь города во всем мире. Его слова возмутили всех. Хотя были – и остаются – правдой.

Однако в чудесах «Мадонны» сомневаться не приходилось – и она продолжала их творить. Ведь чудесами мы называем то, чего наука не объясняет, а разум не проясняет. Со временем они перестали меня беспокоить, я даже находила в них некоторое утешение. Почти тридцать лет назад, когда сестра Евфразия переступила порог райских врат, она по-прежнему верила, что я избрана Девой Марией. И теперь я сознаю, что если не стала разочаровывать ее и всех прочих, то вовсе не от недостатка смелости.

Как-то поутру – должно быть, в самом конце века, мне тогда уже перевалило за восемьдесят – в мою келью поднялась засвидетельствовать почтение одна прачка, тоже старуха, чьи волосы совсем побелели. Она бросилась к моим ногам и, как ни пыталась я ее поднять, принялась покрывать их поцелуями. Потом протянула пахнущий молоком сверток: дочь, всего нескольких недель от роду, что родилась лишь благодаря заступничеству Мадонны – моей «Мадонны» – после тридцати