Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Волна недовольства Барберини росла, захлестнув в итоге всех: и кардинала-хозяина Франческо, которого прежде уважали за святость; и кардинала Антонио, которому прежде прощали его легкомыслие; и их протеже: художников, певцов, секретарей, помощников и сторонников. А следовательно, и Эльпидио – поскольку Мазарини был именно креатурой Барберини и по-прежнему оставался их союзником при французском дворе.

Сестра Евфразия рассказала мне, что его высокопреосвященство кардинал Мазарини велел ее брату пригласить в Париж Пьетро да Кортону или другого художника столь же высокого уровня, и Эльпидио прилагал все усилия, чтобы тот согласился, а сам аббат мог его сопровождать. В Риме он не чувствовал себя в безопасности и просил кардинала помочь ему перейти во французское подданство.

Евфразия была потрясена этим известием. Стоит ее брату уехать, она навсегда его потеряет. Эльпидио поступит так же, как Мазарини, которого не смогли вернуть в Рим ни кардинальский долг принять из рук папы алую шапку, ни долг сыновний: умирающая синьора Буфалини хотела с ним проститься. И потом, будучи монахиней, она считала опасения брата чрезмерными: ненависть к понтифику была для нее преступна и даже кощунственна.

Я же давно поняла, что, если папа правит слишком долго, народ рано или поздно его возненавидит. Стабильность власти лишает всяких надежд того, кто к ней стремится, но заполучить может только через смену правителя, в то время как ее шаткость вызывает неожиданные повороты судьбы, которым практически каждый и обязан своим возвышением. Несколько лет назад уже были осуждены на публичное покаяние восемь человек, устроивших колдовской ритуал с целью свержения Урбана VIII. Они принесли в жертву двух похищенных младенцев, кровь которых смешали с воском, чтобы изготовить фигурку папы, после чего, призывая демонов, расплавили симулякр в огне. Один из них, кардинальский племянник, был затем обезглавлен на Кампо деи Фьори, монах и сам чернокнижник – повешены и сожжены, но только после того, как их провезли на телеге по городу, чтобы каждый знал, какая судьба ожидает преступников. Тело заказчика-аристократа на целый день выставили на всеобщее обозрение.

Свидетелями этой тройной казни стали двадцать тысяч человек: не считая детей, монахинь-затворниц да больных, на площади, у окон и на крышах домов собрался почти весь Рим. Я тоже была там, поскольку мой брат не пропускал ни одной казни, а уж расправа над теми, кто поднял руку на папу, обещала быть запоминающейся. Обезглавленный труп кардинальского племянника еще долго преследовал меня в кошмарах, но чего я и в самом деле не смогла забыть, так это зловония горящей плоти. Долгие годы меня выворачивало от одного запаха поджаренной на углях сосиски или хрустящей куриной кожицы. Однако даже столь зрелищное наказание не останавливало новых, столь же безуспешных покушений.

Избежать этой ненависти Урбан VIII не пытался. Теперь при каждом его появлении в консистории или по вторникам и пятницам на аудиенциях (в публичных церемониях он участвовал все реже) римляне холодно изучали облик понтифика. Гримасы боли указывали на недавно вышедший из почки камень или очередной колит, шаркающая хромота – на подагру, приступ кашля – на катар; наконец, неоспоримый паралич руки, сквернословие и оскорбления, каких никак не ждешь от столь утонченного понтифика, вселяли надежду, что его болезнь окажется смертельной. В каждом доме, не исключая и нашего, шептали: кабы сдох, кабы сдох.

В последний раз, когда он появился для благословения не на лоджии, а у окна своих покоев, не в силах произнести ни слова, чернь дошла до того, что объявила Урбана VIII мертвым: мол, новость эту скрыли его жадные племянники Барберини, а гениальный Бернини при помощи одного из своих впечатляющих театральных фокусов оживил труп, превратив его в механическую марионетку.

Но Урбан VIII не сдох. И очень хотел выиграть свою бессмысленную войну. Его понтификат выдался славным, бесконечно долгим и счастливым. Возвращением золотого века Рима, который благодаря папе и его приближенным изменил и сам свой облик, обогатившись церквями, дворцами, произведениями искусства. И поражением он закончиться не мог. Война возобновилась. Чтобы оплачивать армию и военные расходы, папа опустошил казну. Налоги, которые он ввел совсем недавно, удвоились, взлетев настолько, что римляне прозвали Урбана «папой-мытарем», но и этого оказалось мало – еще и потому, что их было невозможно собрать. Объявить юбилейный год или внеочередную индульгенцию, чтобы изобрести новую подать, папа тоже не мог. Своих денег у Датарии не осталось, и она пришла за нашими. В июне 1643 года, чтобы отчеканить новую монету, папа издал эдикт, предлагавший горожанам сдать фамильное серебро, которое надлежало отнести в замок Святого Ангела, где ювелиры нарежут его кусками и переплавят, заплатив по десять скудо за фунт.

Расклеив листовки с эдиктом на каждом углу, глашатаи вдобавок раструбили о нем по всем четырнадцати кварталам Рима, чтобы никто под предлогом неумения читать не мог пренебречь папской волей. «К черту эдикты, всех, кто их придумывает, издает, печатает, расклеивает и читает!» – возмутилась мать. Тем не менее она попросила меня все подсчитать, поняла, что на самом деле папское предложение – лишь потеря денег, и мы его отклонили. В сентябре Урбан VIII издал повторный эдикт – и вновь безрезультатно, поскольку римляне умели считать не хуже нас. Наконец 11-го был издан третий эдикт: серебро требовали сдать в течение восьми дней, в противном случае начиналось расследование, и его отбирали силой.

В нашем доме состоялся тайный совет глав семейств: синьор Космо ввиду того, что воздух Рима стал для флорентийцев вреден, благоразумно вернулся вместе с женой во Флоренцию, и моя мать обсудила этот вопрос с Рутилио Дандини.

Они немедленно сошлись во мнениях, что не сдадут даже серебряной вилки. Должно быть, из их совещания вышла бы неплохая комедия, хотя она и могла показаться драмой. По правде сказать, никакого серебра у нас не было. Дандини распродал свое, чтобы расплатиться с карточными долгами, а мать – наше, когда купила платья из тафты, не сносившиеся и по сей день. Однако обоим пришлось притворяться, будто они блюдут собственные интересы. И оправдывать отсутствие патриотизма причинами политическими или религиозными.

Квартальные сбиры явились рано утром. Дандини и Кьяра без труда сыграли свои роли: мол, нет у нас никакого серебра, мы разорены… Они говорили чистую правду, хотя и делали вид, что лгут. Сбиры не поверили, поскольку все римляне – нисколько не стесняясь выказать свое к ним неодолимое отвращение – повторяли одно и то же, а сами прятали подсвечники, подносы и столовое серебро под матрасами, на чердаках, в сараях и даже в конских яслях. Они пытались нас успокоить, объяснив, что приказа конфисковать серебро