Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

же, ставя дворян не выше собственных слуг. Тогда аристократия, клевеща, обвиняя в воровстве и похоти, распространяя слухи, будто чужак – любовник обоих государей, восстановила против него народ. Однако Мазарини знал, что своим положением он обязан удаче и что сохранить его может только благодаря добродетели – главной своей ценности. Столкнувшись с противодействием французов, он вынужден был опереться на немногих верных союзников в Риме. В число которых, ко всеобщему изумлению и досаде, вошел и аббат Бенедетти.

И вот уже в июле 1640 года нескладному сыну содомита-вышивальщика, провинциалу из Волчьего края[77], доверяют встречать знатнейших синьоров Шантелу, французских послов и гостей Мазарини, примчавшихся в Рим за самым почитаемым тамошним художником – строптивым Пуссеном. Как и положено гостеприимному хозяину, аббат показывал им римские руины, сопровождал во дворец Фарнезе, чтобы полюбоваться картинами Карраччи, во дворец Барберини – за полотнами Пьетро да Кортоны; водил смотреть коллекции картин, скульптур и антиквариата на виллах Боргезе, Людовизи и во дворце Кассиано даль Поццо; демонстрировал доступные для покупки бюсты и статуи, хотя – по собственной инициативе – тщательно скрыл лучшие работы, которые хотел приберечь для самого Мазарини (эту уловку монсеньор оценил); пригласил к себе домой послушать молодого лютниста и гитариста, а после специально для почетных гостей устроил концерт певицы Леоноры Барони и сопрано Паскуалини, причем смог заполучить у кардинала Антонио обоих, для чего, должно быть, отыскал весьма убедительные аргументы (предположительно, баснословной красоты украшения или несколько сотен скудо), поскольку кардинал, редкостный собственник, находился в ту пору целиком и полностью под каблуком Маладжиджи.

Сперва такая привязанность юного Барберини к кастрату вызывала удивление (поскольку всем было известно, что он отдает предпочтение очаровательным дамам, разделяя, по слухам, это пристрастие с Мазарини), затем, после отъезда сводника, – все возрастающую тревогу, а затем и насмешки. Однако Антонио это нисколько не волновало: он даже поручил своему придворному художнику Андреа Сакки написать аллегорический портрет, на котором Маладжиджи короновал ни много ни мало сам Аполлон. Весь двор негодовал, видя, какое сильное влияние оказывает сопрано на племянника папы.

Увы, Эльпидио даже не смог предоставить в распоряжение синьоров Шантелу экипаж. Наверняка они предпочли бы спутника рангом повыше, о чем и донесли в Париж. И за аббатом Бенедетти потянулась дурная слава выскочки, окутав его фигуру завесой неблагонадежности – которую так и не удалось развеять – и здорово подмочив репутацию.

Мазарини избрал Эльпидио своим римским агентом, доверив ему не только драгоценности, семью и гостей, но и деловые интересы. Позволил распоряжаться деньгами, передавая суммы все более и более значительные, практически невероятные, зачастую превосходящие арифметические и бухгалтерские способности протеже. Мазарини прекрасно понимал: кто не рискует, тот не выигрывает. Настоящий игрок всегда делает вид, что карты у него на руках – лучше не бывает, и ставит по-крупному. Мазарини сделал ставку на неизбежность своего назначения кардиналом, полагая, что Урбану VIII в конце концов придется подчиниться воле короля Франции и вручить ему красную шапку. Именно поэтому он решил заранее приобрести дворец, достойный члена Священной коллегии, и позволил Эльпидио выступить в качестве посредника.

По правде говоря, воплощать эту безумную фантазию в надежде забрать себе все лавры наперегонки бросились многие римские друзья и агенты Мазарини, однако именно Эльпидио, самый ничтожный из всех, предложил ему дворец кардинала Бентивольо: расписанное божественным Рени великолепное здание на вершине Монте-Кавалло, по соседству с папским дворцом, как раз выставили на продажу.

Мазарини внес за него залог, потратив непомерные семьдесят пять тысяч скудо – которых не имел, – после чего поручил Эльпидио и другим агентам раздобыть нужную сумму в долг. Он занимал без меры у банкиров и кардиналов, хотя жить во дворце не собирался ни теперь, ни когда бы то ни было после: по завершении работ там, словно какой-нибудь барон, обосновался его отец. В Париже Мазарини заставлял себя проявлять сдержанность и терпение, римлянам же хотел продемонстрировать все свое новообретенное могущество, велев обставить покои с величайшей пышностью. Эльпидио совершил настоящее паломничество по книжным лавкам, чтобы собрать для него библиотеку (у Франческо Барберини 31 000 книг и 11 000 рукописей, у его хозяина будет не меньше), а заодно по мастерским скульпторов, краснодеревщиков, резчиков и позолотчиков. Мазарини остался доволен и поручил Эльпидио закупить картины и мебель для нового дома в Париже, а заодно подыскать художников и скульпторов, готовых продать свои работы Ришелье. Он как раз взялся обустраивать кардинальский замок в Пуату, но совсем уж неприличных сумм на произведения, которым суждено окончить свой век в глухой провинции, тратить не собирался, поэтому выбор и переговоры доверил Эльпидио. А уж тот, едва достигнув тридцати лет, без малейшего посреднического опыта в области искусства, присвоил себе право судить, какой цены заслуживают картины наиболее уважаемых мастеров – посчитав запрошенную Клодом Лорреном сумму в триста скудо за холст завышенной – или какого художника из числа молодых и подающих надежды следует продвигать. И, кстати, проявил определенную интуицию, поскольку остановил свой выбор на Гримальди и Романелли. Джо стал одним из первых, кого Эльпидио рекомендовал парижскому двору, особо отметив среди его талантов легкость и быстроту исполнения заказов.

Мазарини ценил способность Эльпидио экономить на излишках, однако понимал, что в самом необходимом до́лжно проявлять щедрость. Посланный к величайшему художнику, «хозяину Рима», Эльпидио явился в мастерскую в квартале Санта-Марта, что на задах базилики Святого Петра, и вручил Бернини портрет Ришелье с просьбой изваять его бюст из мрамора. Отказаться художник, на которого давил и Антонио Барберини, носивший титул кардинала-протектора Франции, никак не мог, хотя ненавидел работать с моделями, от которых получал лишь портрет, медальон или посмертную маску. Ему нужно было не сходство, а правда жизни, Ришелье же он видел только однажды, мельком, когда в 1638 году тот приезжал в Рим, чтобы получить от папы кардинальскую шапку.

Работа растянулась надолго: Бернини – под давлением Урбана VIII – взялся за строительство колоколен, венчающих фасад базилики. Впрочем, Эльпидио был даже рад задержке, поскольку мог время от времени навещать мастерскую, делая вид, будто проверяет, как идет работа над бюстом. С каждым визитом его поражали все новые детали: кардинальская эспаньолка, моццетта[78], большой крест ордена Святого Духа на широкой ленте, хрупкие черты изможденного лица, глаза навыкате, локоны тонких, редких, чуть встрепанных волос. Как же удивительно точно удалось художнику передать индивидуальность того, кто даже не был рядом! Мраморному Ришелье – хотя из-за молочного блеска он казался скорее высеченным из алебастра – не хватало лишь дара речи. В 1641 году, когда бюст был закончен, Эльпидио помог Бернини написать сопроводительное письмо – риторический шедевр кротости. Художник, прекрасно умевший сочинять язвительные сатиры и обожавший высмеивать придворных вроде самого аббата,