Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Он мог заночевать на стройке, по несколько дней не менять рубаху, не бриться – и возвращался весь пропахший потом. Как следует отмывался он в бане, но прежде, склонившись над бадьей, тер и скреб себя, словно лошадь. А после расхаживал голым по коридору, едва прикрыв чресла полотенцем. Случайные капли воды поблескивали на его косматой груди, а от тяжелых шагов сотрясался пол.

Не замечать его я не могла. Наши мольберты глядели в противоположные стороны, и его фигура оказывалась скрыта от моего взгляда. Однако, обмакивая кисть в плошку с краской, а затем проводя ею по холсту, он напевал – низким, гулким голосом, – задавая ритм. А вот человеком Рутилио оказался весьма легкомысленным, порывистым, ленивым как кот и ни на йоту не желающим напрягаться (что я обнаружила очень скоро). Живописи он предпочитал женщин, игру и вино, причем тратил вдвое больше, чем зарабатывал. Будучи фаталистом, уповал на Провидение, думая не столько о будущем, сколько о наслаждении настоящим. В общем, к руководству мастерской он был совершенно не пригоден. И бездумно транжирил профессиональное наследие отца, обрывая, один за другим, по невыплате или невозврату аванса, все те контакты и связи, которые Космо Дандини терпеливо сплетал, словно паутину, на протяжении тридцати лет.

Зато Рутилио отличался живым нравом: был забавен, остроумен и вечно отпускал непристойные шуточки, что вообще свойственно тосканцам. Ломбардское словцо «хер» то и дело слетало у него с губ, явно доставляя Рутилио удовольствие. Теперь оно меня не смущало: я знала, что этим выражением пользуется сам папа римский, чтобы придать своим словам весомости. Дандини не знал ни тревог, ни забот и всех вокруг заражал весельем. Мне он в первый же день заявил: «Что-то, сестренка, смеха от тебя не дождешься. А в этом доме только один запрет: грустить нельзя ни в коем разе. Все прочее разрешено».

И это было чистой правдой. Рутилио жил без вины и раскаяния. По сути, он вообще был лишен моральных принципов, чему я могла только завидовать. Он страстно любил жизнь, любил Альбину, любил всех женщин на свете, любил бы и меня. Проходя мимо по сумрачному коридору, он не мог удержаться и не шлепнуть меня ниже спины, после чего, насвистывая, преспокойно направлялся в свою комнату. «Попусту себя растрачиваешь, прелестница», – говорил он мне порой, когда я была занята работой, возникая из-за спины и бесстыдно лапая за скрытую под передником грудь. Я сбрасывала его ручищи, но он хватал меня за талию, кружил в воздухе и, снова поймав прежде, чем я успевала вырваться, прижимал к груди: «Ах, сестренка, нет зрелища более жалкого, чем несорванная роза!» «Тебе что, мало возделывать собственный сад?» – возмущалась я, уворачиваясь. «Мой сад – весь мир», – хохотал Рутилио и как ни в чем не бывало продолжал писать. Мне тяжело вспоминать те безмятежные годы нашей совместной жизни, еще не омраченные последующими событиями. Возненавидеть его я так и не смогла. Ведь Альбина была с ним счастлива. Пускай в конце концов он ее и убил.

Я оставалась единственной, кто так и не связал себя узами брака. Вскоре после Альбины за ремесленника родом из Марке вышла кузина Тереза, пятью годами меня младше. А последним, в 1640 году, стал Джо. На свадьбу он нас не пригласил – правда, она и состоялась в его родном Витербо.

Невеста звалась Беатриче Тиньозини: наследница влиятельного семейства, она принесла Джо весьма солидное приданое. Кардинал Франческо, покровитель жениха, выбрал ему невесту среди дочерей своих приближенных – в то время «семья» Барберини насчитывала добрую сотню человек. Мнения Романелли, как и в случае с аббатом Бенедетти, его высокопреосвященство не спрашивал. Джо был обязан кардиналу всем. Тот поспособствовал избранию подмастерья Пьетро да Кортоны, которому не исполнилось еще и тридцати, главой живописцев Академии Святого Луки. Поручил расписать базилику и Ватиканский дворец. Сделал патрицием. Франческо Барберини распоряжался всем – даже его жизнью.

Мы с Альбиной выслушали отчет об этой пышной свадьбе из уст его тетки на кухне дома Дандини, под плач Джустины и грохот пестиков из соседней комнаты, где ученики растирали пигменты. Джован Франческо стал всамделишным бароном – жаль, что мы этого не видели! Синьора Инкарнатини с придыханием описывала яства на этом пиру: устрицы; гребешки; конфитюры, усыпанные дождем конфетти; голуби, фаршированные потрошками, говяжьим жиром, костным мозгом, тертыми копченостями и телячьими мозгами; отварные куропатки, томленные с цветной капустой; шпигованные фазаны по-французски; перепела, рассаженные по серебряным блюдам словно живые, готовые вот-вот взлететь или убежать. А мы, поглядывая на котел, где варилась дикая спаржа, собранная по берегам озера Браччано, едва сдерживали смех.

Мы с сестрой силились представить, как выглядел наш Джо в день своего триумфа, да так и не смогли. В ту пору ни одной из нас еще не случалось гулять в садах аристократических вилл, бывать на пирах, своими глазами наблюдать фонтаны и шутихи, придуманные Бернини для устроенных Барберини празднеств и представлений. Несколько подобных аттракционов-однодневок он воздвиг и для Джо, которого давно поддерживал, намереваясь возвысить и тем самым настроить против его учителя, Пьетро да Кортоны, чтобы навредить единственному из придворных художников Урбана VIII, кого считал грозным соперником. Романелли, опьяненный непомерным честолюбием, пошел у него на поводу и рассорился с синьором Пьетро. Столь позорного предательства ему в нашем доме не простили.

Вскоре после свадьбы Эльпидио по просьбе Мазарини связался с ним, чтобы пригласить вместе с Кортоной в Париж. Джо ехать отказался – заявил, что не намерен никому подчиняться, явно имея в виду, что не пойдет под руку другого мастера. Однако сравниться с Пьетро он так и не сумел, всегда оставаясь на шаг позади. Его живопись снискала множество ценителей, ему выплачивали непомерные суммы, а отправившись наконец в Париж, чтобы писать картины для первого министра и королевы, он смог навязать свой изысканный стиль и этой чужой стране: во Франции ему подражают по сей день. Вот только полета в нем не было, и ныне имя Джо затерялось в сонме соперников. Пожалуй, я одна знаю, каким художником он мог бы стать, но не стал.

Жену Романелли я несколько раз видела, когда, оставив палаццо Канчеллерия, они на год поселились за церковью Святого Стефана, что у садка. С характером была женщина: это я знаю от Эльпидио, который был с ней довольно близок. Когда ее муж отправился в Париж, ко двору короля и королевы Франции, Мазарини принял его со всеми возможными почестями. Но через пару месяцев Джо так затосковал по жене, что едва не бредил возвращением. Ради нее он поспешно закончил работу и отказался от места придворного художника. Насколько я знаю, она подарила ему десятерых детей, одного из