Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

самому себе, что имеет веские причины остаться в Риме. Поскольку на самом деле – даже тщась выпутаться из моих юбок и растрачивая силы в битве со шнурками, бантами, корсетом и пуговицами – предпочел бы оказаться совсем в другом месте.

Вот уже несколько месяцев Мазарини планировал перебраться во Францию. Папа, а тем более кардинал Антонио никогда бы его не отпустили. Но он устроил все сам. А в июне и вовсе принял французское подданство, намереваясь присоединиться к Ришелье в Париже, чтобы поступить на службу к первому министру Франции.

Эльпидио, которому он к тому времени начал доверять, был посвящен в эти планы и умолял взять его с собой. Опасаясь, что Мазарини этого не захочет, Эльпидио, пав на колени, целовал кончики сиятельных пальцев. Он готов был отказаться от отца, матери, сестры, родного города, языка и меня, не считая всего прочего.

Однако его покровитель решил иначе. В конечном счете восторги синьоры Ортензии только навредили аббату. Когда пришло время отъезда, Мазарини велел ему остаться и приглядывать за матерью и сестрами – иначе говоря, за всей своей семьей, – поскольку сам этого делать уже не мог. Понимая, что не вернется, он обрек Эльпидио на Рим – и меня.

Той ночью, 13 декабря 1639 года, Мазарини уехал. Эльпидио провожал его до Чивитавеккьи. Когда паруса наполнились ветром и корабль, отойдя от пристани, взял курс на Марсель, бедняга расплакался. Потом вернулся в Рим, спрятал на чердаке сундуки с драгоценностями и ларцы, набитые скудо, которые доверил ему Мазарини, разделся, принял горячую ванну, надел поверх сутаны беличью накидку и повел меня к матери монсеньора. Оба сделали вид, что не подозревают об объезде, поскольку новость еще не получила огласки. Знай я об этом, слова брошенной сыном синьоры показались бы мне не такими обидными и ранили бы не столь сильно. Эльпидио в отчаянии цеплялся за меня с эгоизмом потерпевшего кораблекрушение. Мне и в голову не приходило, что именно тогда он впервые меня предал.

Он так и не принес извинений ни за матримониальные планы, ни за этот лихорадочный и непристойный натиск, ни даже за собственное фиаско. Испугался, что я буду смеяться, – и возненавидел меня за это. «Как же плохо вы меня знаете», – хотела сказать я, но не стала: он заткнул мне рот, прошипев сквозь стиснутые зубы очередную натянутую колкость. «Женская любовь подобна вину в бутыли: утром доброе, к вечеру скисает. Предпочитаю оставаться трезвым. Прощайте». Потом распахнул дверцу, спрыгнул в густую траву и, заплатив кучеру за молчание, велел отвезти меня домой.

Мы переезжали в феврале, при свете дня. Ящики с библиотекой, безделушки и артефакты из мастерской Бриччо, мольберты, плошки, мои рабочие инструменты, мебель, картины и сундуки с нашим бельем занимали теперь сразу три телеги, запряженные крепкими лошадьми. Мы покидали Борго Веккьо, не оставив долгов. Страдающего от боли отца несли в носилках. «Последний раз, моя дорогая Кьяра», – сказал он матери, с трудом выдавив улыбку. «Сколько раз ты уже в этом клялся, Бриччо?» – беспечно отвечала она. «Теперь-то не совру, – не согласился отец. – Из следующего дома меня в гробу, хладным трупом вынесут». И закрыл глаза, потому что в глубине души не хотел уезжать из «Трех колонн».

Если бы он только мог, непременно отказался бы от предложения Космо и Рутилио Дандини. В таком-то возрасте, всю жизнь пытаясь завоевать положение в обществе, оказаться приживалой в чужом доме для него означало потерпеть поражение. Однако Дандини представили это как неплохую возможность. Наши семьи стали бы единым целым. Моя мать могла найти в синьоре Маргерите, своей ровеснице, вышедшей, как и она сама, за человека беспокойного, своеобразного и весьма непоследовательного, подругу, которой никогда не имела, Базилио – мастерскую для полноценной работы, да и мне соседство с художником пошло бы на пользу. Брат зятя готов был продавать мои картины, если, конечно, я сумела бы приноровиться к вкусам паломников, проявив те немногие качества, что имеют значение на этом рынке: быстроту письма и способность бесконечно воспроизводить самые востребованные сюжеты. Так что отец, желая оставить нас в надежных руках, смирился с предстоящим переездом.

Квартира Дандини, расположенная между виа Джулия и виа деи Банки, оказалась огромной, однако холодной и темной, словно пещера. Часть, отведенная нам, отделялась от остальных арочным проемом без двери, прикрытым только шторой. Спала я в комнатке в самом конце коридора, загроможденной статуями, сундуками, доспехами, нагрудниками и шлемами, поскольку мастерская Дандини, отчаянно боровшаяся за место на переполненном римском рынке искусства, пыталась создать себе имя в батальной живописи. Стена была смежной с комнатой сестры и ее мужа. По ночам я слышала, как они, несмотря на ее беременность и близящиеся роды, неистово любят друг друга.

Их первая дочь, Джустина, родилась месяц спустя: крошечная, розовая, хрупкая. Когда я взяла ее на руки, она показалась мне невероятно легкой, будто невесомой. Вспоминая младших сестер, я молилась, чтобы племяннице было суждено выжить. «Не так уж чудовищно все и прошло», – заметила Альбина, без сил распростершись на простынях. Начавшаяся горячка лишила ее великолепных волос, и я отводила взгляд, с трудом узнавая в этой облысевшей женщине свою красавицу-сестру. «Пообещай, что, если я умру, ты о ней позаботишься. Я хочу, чтобы Джустина выросла такой же Бриччи, как мы с тобой».

«Горячка скоро пройдет», – успокоила я Альбину (или, может, себя саму) и поспешно вернула ей захныкавшую новорожденную. В детстве мне хотелось стать матерью для младших сестер. Но беременность и роды Альбины вызвали у меня лишь неодолимое отвращение, да и потом от плача малышки, зрелища скотского кормления грудью, сестриных сорочек, промокших на сочащихся сосках, газиков, отрыжки и перепачканных льняных подгузников, копящихся в бадье, только что не тошнило.

Меня выдернули из моего одиночества, чтобы ввергнуть в хаос чужих отношений и переживаний – бытовых ссор и примирений, секса, задержек цикла, рвоты и беременностей, – от которых я пыталась укрыться на мужской половине, в галдеже художников или желающих ими стать. А поскольку я была свояченицей их учителя, главы мастерской, они вовсе не считали странным ни то, что мой мольберт стоял в той же зале, где писал он сам, ни то, что я присутствовала при всех обсуждениях, касающихся исполнения заказов, которые все-таки удавалось заполучить. Из этих споров, порой весьма ожесточенных, продолжавшиеся до поздней ночи, я многое узнала о разделении труда, о технике и пигментах, деньгах и навыках.

Меня Дандини ни к одной из своих работ не привлекал: ведь речь, как правило, шла о фресках, украшавших дворцы и виллы, – технике, которой я не владела и к которой женщин не допускали. Поэтому Рутилио редко работал дома.