Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

год продлен не был, и пока Франческо Барберини готовился усыпить зрителей в палаццо Канчеллерия страданиями святого Бонифация, кардинал Антонио требовал для себя, своих друзей, своих женщин, своих шутов и головорезов права развлекаться, беспрепятственно и безнаказанно. На их проделки он взирал с радостным безразличием, поскольку сам, выходя на улицу в Жирную неделю, рисковал разве что испортить себе одежду и лицо неудачно брошенным яйцом (впрочем, последствия этих легкомысленных бросков порой оказывались весьма серьезными: осколки скорлупы ранили столь тяжко, что кое-кто даже лишился глаза). В общем, я переоделась мальчиком, переодетым служанкой, и тоже вышла на Корсо.

Роза и в самом деле оказался невероятным актером, а его неаполитанский акцент – подлинный, а не наигранный, учитывая, что родился он в Аренелле, – просто уморительным. Послушать его к сцене стекались целые толпы. А на последнем выступлении, в Жирный вторник, Роза поклонился, принимая аплодисменты, и объявил, что нелепый рецепт чудодейственного бальзама составлен Джованни Бриччи из славного города Рима. Как бы мне хотелось, чтобы в ту минуту отец мог услышать хохот публики! То-то ему воздалось бы за недавние обиды! А еще сильнее хотелось, чтобы он и впрямь знал рецепт счастья.

Лишь после того, как на первой мессе в среду, в самом начале Великого поста, мы с Эльпидио осыпали голову пеплом, нам удалось вернуться к чтению. Покаянному для всех, кроме нас самих. Зима сменилась розовым буйством цветущего миндаля и перестуком градин. Вот бы трактат Сориано длился бесконечно! К тому времени мы уже знали наизусть каждую главу, каждый абзац, даже каждую опечатку. И каждую черточку наших лиц, в самых интимных подробностях, будто изучали их через увеличительное стекло: ресницы, капилляры, линию роста волос, форму ноздрей. Отсутствие камина компенсировалось нашей близостью, повышавшей температуру в комнате лучше любой жаровни. Мы оба буквально горели. И все же за эти месяцы даже не коснулись друг друга.

Альбина вышла замуж 26 февраля. Долгие годы я страшилась этого дня, однако теперь встретила его с облегчением. К свадьбе я уложила ей косы в корону, как принцессе, а в волосы вплела золотые нити с жемчужными бусинами. Сестра была так очаровательна, что мы от волнения расшумелись, позабыв на время о сдержанности и скромности. Мать так и вовсе пожелала спуститься по скользким ступеням «Трех колонн» с невыносимой медлительностью, чтобы видели все соседи, гордо, словно павлин, распустивший хвост, выступая под руку со сватьей, Маргеритой Джовиали, капризной и привередливой матроной, считавшей всех вокруг безродными мужланами.

«Выкусите!» – шипел Базилио, пожимая руки соседям напротив, лицемерам, притворявшимся, будто рады за Альбину. А те исходили желчью, не веря своим глазам, поскольку этот ловкач Бриччо в итоге бог знает как, но подобрал-таки туфельку по ноге своей старшей дочери, которую уже привыкли считать старой девой. И ведь нашел не горбатого вдовца, писаря-неудачника или вовсе нищего, вроде Бартоломео, сына пекаря из прихода Святого Николая в оковах, что не далее как месяц назад взял в жены мою кузину Костанцу.

Рутилио Дандини не исполнилось еще и тридцати. Он был широкоплеч и настолько силен, что гнул подковы, словно перчатки. Могуч, как скала, с черной гривой пантеры, изумрудными кошачьими глазами и орлиным носом великого Данте. А что? В конце концов, его отец – тоже флорентиец, как и Алигьери. Короче говоря, мужчина видный, чтобы не сказать самый приметный из всех, кого мы с сестрой только встречали. К несчастью, внешность оказалась единственным достоинством Рутилио, хотя тем февральским утром 1639 года мы и помыслить об этом не могли.

На церемонии ни я, ни Альбина не плакали. Когда отец предложил Дандини ей в мужья, она согласилась, даже не поинтересовавшись моим мнением. И об истинной цели «подагрических» визитов аббата Бенедетти тоже предпочла не допытываться. В ночь перед свадьбой мы в последний раз спали вместе, обнявшись. «До чего же странно будет проснуться рядом с кем-то другим, – сказала Альбина. – С тех пор как мама отлучила тебя от груди, ты каждую ночь спала в моей постели. Двадцать три года! Можешь поверить? Одному Богу известно, удастся ли мне провести двадцать три года с Рутилио или ты так и останешься моей самой верной супругой…»

А я спрашивала себя, проснусь ли еще хоть раз не одна, узнаю ли чье-то тело, как знала тело сестры: ее бледные руки, длинные, рассыпавшиеся по подушке локоны, которые я так любила накручивать на палец, торчащие позвонки, ягодицы, упругие, словно персики в мае, мягкие бедра, холодные ступни… Эта кровать слишком широка для меня одной.

«Мне тебя уже не хватает», – шепнула я, коснувшись губами ее точеного плеча. В набивке матраса под тяжестью Альбининого тела образовалась вмятина: в отсутствие сестры я наверняка буду туда скатываться. Придется съеживаться, подгибая ноги. «Что же теперь, вечно надевать ночную рубашку? И даже летом? – невпопад ответила Альбина, уже думая о грядущем. – Вот так, нараспашку, больше и не поспишь! Это тебе известны все мои изъяны, растяжки, родинки и царапины, но я сгорю со стыда, если их обнаружит Рутилио. Для него я хочу быть идеальной». «Он полюбит их так же, как люблю я», – заверила я сестру. Стерпится – слюбится: в конце концов, крючковатый нос аббата, его встрепанная шевелюра и острые скулы теперь нравились мне куда больше, чем правильные черты античных статуй, ангелов на картинах или мужчин, повсеместно считавшихся привлекательными. А запах… Если бы от прохожего на улице пахло так же, я бы непременно обернулась.

Больше говорить было не о чем, и наступила тишина. Мои руки обнимали ее за талию, грудь прижималась к ее спине, ноги – к ногам. Мы лежали, воображая ночи, которых никогда больше не разделим. Наконец ее дыхание стало размереннее, мышцы, на миг сократившись, тут же расслабились, и только потом я уснула. А когда проснулась, она уже ушла. Кровать была пуста, а в окне брезжил холодный рассветный луч.

И все же к концу мессы мы обе расчувствовались. «Береги себя, Тилла, – шепнула она мне на ухо, – будь достойна той, кем хочешь быть». «Ты тоже», – ответила я. Но тут к нам с радостными криками подскочил ее муж и заключил Альбину в объятия. Теперь она принадлежала ему, а со мной могла видеться только с его разрешения. Хотя, быть может, Рутилио и готов был его дать: назвал же он меня сестренкой. Его заливистый смех разносился по всему нефу. Он только и делал, что пожимал руки, а все хлопоты возложил на плечи Базилио, словно тот уже нанялся к нему в подмастерья. Потому что Дандини тоже был художником. Как, впрочем, и его отец.

Прежде чем перебраться в Рим, синьор Космо работал на Медичи во Флоренции. Во Флоренции же родились и его дети. И хотя корни он там пустить