Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

не решился, но в город время от времени возвращался. А в своем римском доме, в тосканском квартале за виа Джулия, открыл нечто вроде академии. Или, скорее, постоялого двора. Здесь останавливались художники, проезжие или недавно прибывшие в Рим, студенты «Сапиенцы», паломники, которые, обойдя все семь предписанных церквей и окончательно стерев ноги, задерживались приобрести что-нибудь на память: образок, гравюру с видом Вечного города или копию известной фрески. Космо Дандини направлял их в лавку старшего сына Джулиано, торговца картинами, а прибыль они делили. Нрав он имел живой, остроумный, и когда цирюльник Бесси свел его с моим отцом, эти двое сразу друг другу понравились. А несколько дней спустя уже подписали брачный контракт.

Целую неделю я не видела сестру. Думала даже сходить навестить, но все ждала приглашения. Наконец Альбина явилась сама, сияя от счастья. В присутствии матери и брата все разговоры свелись к обустройству комнаты, которую им с Рутилио выделили в доме Дандини-отца. «Вы не представляете, как там шумно, – жаловалась она. – Нас девятеро, четыре кошки, две канарейки, мальчишка-посыльный, еще и прачки снуют туда-сюда с полными корзинами белья… И так до пятого часа ночи[73]. В этом доме никогда не спят». Но едва мы остались одни, сестра, заперев дверь, показала мне на пальцах число.

«Семь раз! – прошептала она, привалившись всем телом к двери. – И ему все мало. Будто в небеса улетаешь. Не слушай, что говорит мать, о чем твердят служанки и духовники. Оно того стоит. Единственная в мире вещь, которая того стоит. Отказаться невозможно. Я словно и не жила раньше. Это что-то невообразимое, чистый экстаз».

Сестра употребила то же самое слово, что всякий раз повторяла сестра Евфразия, пытаясь описать мне блаженство, которое испытывала во время молитвы: доходящее до забытья, сливающееся с немыслимым восторгом, порожденным не то умом, не то телом. Экстаз. Две самые близкие мне женщины познали его. Но ни одна не могла объяснить.

Синьора Ортензия Буфалини, в замужестве Мазарини, с самого начала прониклась к Эльпидио благожелательной симпатией, переросшей затем в искреннюю привязанность. Ему дозволялось не только помогать, но и составлять ей компанию. Ненавистного мужа, с которым намеревалась развестись, а с некоторых пор и дочерей, благодаря роскошному приданому, обеспеченному Джулио, вышедших замуж за представителей римской аристократии и занятых многочисленным потомством, синьора избегала. Несмотря на то, что в палаццо Манчини при ней жила любимая дочь, Джеролама, она часто чувствовала себя одинокой. Долгие годы, вплоть до самой ее смерти, Эльпидио проводил с матерью Мазарини куда больше времени, чем со своей собственной.

Этот секретарь без контракта, заботливый и вечно готовый к услугам мастер на все руки, стал для нее совершенно незаменимым. Эльпидио писал за нее письма в куртуазном стиле, выбирал драгоценности у ювелиров на виа Пеллегрино, упаковывал подарки ко дням рождения внуков, которых дочери синьоры Буфалини исправно производили на свет одного за другим. Чтобы никого не забыть, он поручил мне изобразить генеалогическое древо их семей, включая даты рождения и святых покровителей, благодаря чему синьора Ортензия считала память Эльпидио поистине невероятной. Он также часто выступал в роли посланника между супругами, передавая записки грозному мужу, когда тому случалось задержаться в гостях, а после доставляя ответы. «Синьор Пьетро обращается со мной, как с последним лакеем, – признался однажды Эльпидио. – А меня это так задевает, что временами я и сам уверяюсь в своем ничтожестве».

Мы с ним встречались в книжных лавках на пьяцца Навона под предлогом поиска недавно опубликованных медицинских трактатов. Других возможностей у нас не было, к тому же, чтобы выйти из дома одной, мне всякий раз приходилось плести хитроумную паутину лжи. Базилио исполнилось восемнадцать, и покрывать наши любовные игрища он бы не стал. Мир отвел ему роль хранителя моей чести, и он отнесся к ней столь серьезно, что даже начал ревновать, словно был мне не братом, а женихом. Он следил за мной, не давая подходить к окну, впадал в ярость, если я заговаривала с кем-то из отцовских друзей, хотя все они были теперь немощными стариками: мол, седина в бороду, бес в ребро. Не знаю, каких еще запретов он бы напридумывал, будь они моложе. Впрочем, Сальватора Розу мы тоже больше не видели. Воодушевленный своим успехом на карнавале, он рискнул открыть на винограднике Миньянелли настоящий театр, а на премьере осмелился оскорбить Бернини. В ответ приятели Бернини оскорбили его самого, и вскоре возникшую вражду уже невозможно было уладить. Розе, восстановившему против себя Бернини, Романелли и всех прочих сторонников Барберини, пришлось покинуть Рим.

Когда же я совсем отчаялась, мне на ум вдруг пришло имя сестры Евфразии Креста. Будучи насельницей монастыря Святого Иосифа, куда не допускались ни моя мать, ни брат, она никак не могла меня выдать. Надеюсь, из райских кущ, где она, вне всякого сомнения, пребывает ныне, сестра Евфразия простит меня за то, что я использовала ее затворничество, ее неволю как средство обрести собственную свободу.

Считаные минуты бок о бок в благоухающих чернилами лавках, пара слов под вопросительными взглядами книготорговцев и других посетителей – праздных литераторов, неизменно религиозных, изучавших нас с известным любопытством. Прекрасно зная, что чем сильнее желаешь остаться незамеченной, тем больше внимания на тебя обращают, я стала одеваться все более сумасбродно, словно подчеркивая, что скрывать мне нечего, в то время как Эльпидио посещал книжные лавки исключительно в зеленой аббатской шляпе с кисточками, скрывавшей его кудри, и черной сутане. Никакой интимности, никакого контакта. Но я сознавала, что он рядом, остро чувствуя порой, как кончики его волос щекочут мне щеку. Мне хотелось целовать эти руки, длинные костлявые пальцы, барабанящие по прилавку, такие близкие и такие запретные, позволить им коснуться шеи, скользнуть по бедру… Лишь на несколько мгновений, пока торговец показывал названия в каталоге, я могла прижаться к нему плечом, потереться под прилавком носком туфли. И краснела, даже если он случайно наступал мне на ногу.

Говорят, мужчине и женщине невозможно быть друзьями: мол, мы должны скрывать друг от друга будничные невзгоды, чтобы казаться лучше, чем мы есть, лишь бы не утратить любви. Но Эльпидио делился со мной всеми своими битвами: быть может, потерянно думала я, потому что на самом деле меня не любил. «Синьор Пьетро явно испытывает ко мне неприязнь, и это меня тревожит, – изливал мне душу аббат. – Он всячески пытается мне навредить. А перед сыном выставляет недалеким интриганом, которого ни в коем случае нельзя брать на службу. Конечно, монсеньор не придает отцовским словам особого значения, поскольку прекрасно сознает его никчемность, алчность, скупость и безрассудность. Слишком часто ему