Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Однако к нам, заподозрив неладное, уже шагал Базилио. Вот уж кто наверняка не позволил бы мне разговаривать с незнакомцем. Впрочем, признав неоспоримое превосходство общественного положения своего визави, он представился первым: «Базилио Бриччи, к вашим услугам». «Аббат Бенедетти», – кивнул Эльпидио. «Могу ли я чем-то помочь вашей милости?» – поинтересовался мой брат, переводя взгляд с него на меня, словно пытаясь понять, о чем мы говорили. «Разумеется, нет! – ответил тот. – А вот я могу кое-что для вас сделать. Позволю себе предложить вашим родственникам карету монсеньора Мазарини». «Спасибо, мы наймем экипаж», – хмыкнул Базилио. Гордый, как испанский идальго, он никогда не принял бы одолжения от того, кто его унизил. «Возможно, вам не известно, но на улице метель, – протянул Эльпидио, томно улыбнувшись, – и скоро дороги станут непроезжими. Вы не найдете экипажа, даже если будете искать всю ночь».

«Если у вас есть карета, мы с радостью прокатимся, – твердо ответила я. – Только не в той, что осквернила тело Томмазы». И, схватив мать и сестру за руки, едва ли не силком потащила их к выходу.

«Посланник Мазарини был весьма любезен, а нам и в самом деле нужен экипаж: еще не хватало простудиться! Почему ты так с ним груба?» – шепнула мне Альбина. «Дурной глаз. Он приносит несчастье, – ответила я. – Всякий раз, когда я вижу Бенедетти или слышу, как о нем говорят, случается что-то дурное». «Врушка! – рассмеялась Альбина, косясь на меня с явным интересом. – Ты слишком умная для суеверий. А вот из меня дурочку строишь: скажешь потом, что никакого дурного глаза не существует».

На улице в самом деле мело, и карету нам отыскать не удалось. Тщетно бродили мы переулками близ Треви, но ни на перекрестках, ни на пьяццеттах, где обычно ожидали наемные экипажи, не обнаружилось даже костерка вышедшего погреться кучера. Базилио поспрашивал в остериях, но ни одной кареты, еще не распряженной или только собирающейся выезжать, не нашел. Подмораживало, мать, заходясь кашлем, жаловалась на ноющие кости, проклинала мой дурной характер, отвратительное воспитание и во всем винила отца, одурманившего меня фимиамом славы. Ишь чего возомнила: оскорблять аббата на службе у монсеньора Мазарини, распорядителя двора самого папского племянника, Антонио Барберини! Она в таких подробностях изложила иерархию, восходящую от Эльпидио Бенедетти к Урбану VIII, будто я оскорбила самого папу. Альбина молчала, но я понимала, о чем она думает. Сестра явно недоумевала, как могла не заметить, что я по-прежнему думаю об аббате Бенедетти, визит которого давно был ей объявлен, да так и не состоялся.

На Корсо мы вчетвером вышли настолько промокшие и окоченевшие, что, когда подъехала карета Мазарини и дверца распахнулась, я не осмелилась более перечить. И вскоре обнаружила, что сижу на мягких бархатных подушках, еще источающих сладковатый аромат духов сопрано, зажатая между матерью и сестрой, а острые колени Эльпидио упираются в мои. Что за человек: ни кусочка плоти, сплошные кости! Меня невольно захватила мысль: каково это – прикоснуться к такому телу?

Эльпидио ни разу не взглянул в мою сторону: всю поездку, оказавшуюся вовсе не такой уж короткой, поскольку дороги засыпало снегом, отчего подковы лошадей то и дело скользили, он говорил с моей матерью, засыпав ее вопросами о здоровье Бриччо, течении его недуга, рецидивах и средствах лечения. «Говорила же, сглазит, – с досадой шепнула я Альбине. – Вроде тех стариков, что только и говорят о болезнях, пока сами не рухнут замертво».

«Да ведь я же в этом ничего не понимаю, синьор аббат! Мужа послушать, так я глупее гусыни: если мой мозг положить на весы, арбузная семечка – и та тяжелее будет, – бойко тараторила мать, пихая меня локтем в бок. – Вам стоит расспросить мою дочь, Плаутиллу. Она в нашем доме самая умная – из женщин, понятно. Все читает, все знает. Могла бы и медициной заняться, университет окончить…»

«Прекрати!» – прошипела я, но мать была неудержима. Думаю, она решила заманить Бенедетти в ловушку, пригласив его к нам домой. При двух дочерях на выданье холостой секретарь монсеньора Джулио Мазарини казался ей завидной добычей. Чтобы достичь цели, она переступила бы даже через труп любимого Бриччо. Что, в некотором смысле, и делала, выбалтывая незнакомцу наши секреты, включая самые интимные.

«С тех пор, как слег мой бедный супруг, а тому уж сколько лет, – говорила она, – Плаутилла все искала средство его излечить. Заметьте, синьор аббат, она ведь была еще совсем ребенком. Вы-то, должно быть, прочли бог знает сколько трактатов о хирагре[67] и подагре, о гуморах слизистых и флегматических, что оседают в суставах… У нас же именно Плаутилла обсуждает с аптекарем спагирию[68], а с цирюльником – пиявок. Снимает их со лба, даже с ушей, и нисколечко не боится крови, хотя нам, женщинам, для обморока и одной капли достаточно. А Плаутилла берет этих отвратительных тварей в руки и давит в тазике, будто комаров. Ох, видели бы вы, как они лопаются: кровь хлещет, словно молоко из коровьего вымени!»

«Замолчите, матушка, аббату противно слушать», – возмутилась Альбина, даже не понизив голоса. «Нет, вовсе нет, – заверил ее Эльпидио, – мне интересно, чрезвычайно интересно». И это оказалось чистой правдой, хотя я считала, что он лишь притворяется, и раздражалась только сильнее. «Скажите, синьора Плаутилла, – смиренно спросил меня Эльпидио, – сколько лет прошло с появления первых симптомов? И какое средство показало себя наиболее эффективным в борьбе с болями?»

«Простите, синьор аббат, в столь скорбный день подобные разговоры слишком гнетущи», – ледяным тоном бросила я. От смущения бедняга снова покраснел до ушей. Но тут на помощь бросилась Альбина, тронутая его участием. Сколько бы ее ни обманывали, ни предавали и ни унижали, она по-прежнему инстинктивно вставала на сторону мужчин. Вот же неисправимая! «Простите, когда ей грустно, моя сестра кусается хуже дикой кошки. Приходите к нам через несколько дней, когда просохнут слезы, – принялась убеждать она. – Вот увидите, Плаутилла ответит на все ваши вопросы, даже те, что еще не заданы. Сестра в самом деле знает все обо всем. Она – истинный гений, вся в отца. Мы зовем ее Аристотелем». Эльпидио в замешательстве уставился на меня, но я выдержала его взгляд.

Так, благодаря похоронам и болезни, дверь дома Бриччи отворилась для аббата Бенедетти. Я и по сей день не могу решить, на мою удачу или на беду. Боюсь, и на то, и на другое.

Мои отношения с Эльпидио зародились под несчастливой звездой, и если бы я верила приметам, то пресекла бы их на корню, не дав укорениться. Однако несчастья, преследовавшие нас с самого моего детства, а после – тяжкий