Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

class="p1">Раньше я картин не подписывала. Кроме «Мадонны», но даже и там спрятала свое имя на обороте холста. Я одна знала, где оно. Однако с того вечера всегда выводила его крупными буквами, чтобы было легче прочесть. За двадцать один год жизни я не раз стыдилась отца. Мечтала о другом – более достойном, уважаемом. Теперь же мне хотелось, чтобы все знали: я – дочь Джано-матрасника. Я – Плаутилла Бриччи.

Похоронная процессия тянулась по страда делла Мадоннелла за гробом Томмазы, жены моего кузена. Сам гроб, покрытый пурпурным атласом, приплясывал передо мной, то скрывая, то снова открывая отблески луж на мостовой. Я так радовалась, когда Бенедетто после стольких несчастий все-таки нашел себе жену. Он – высок, как тополь, и мягок, как свежий хлеб, она – с горчичное зернышко, но остра, как перчинка, а вместе – чистое умиление. В день их свадьбы мы с Альбиной не сговариваясь решили, что выйти замуж, может быть, не так уж и плохо.

В руках я держала свечу, но моросящий дождь вперемешку с мокрым снегом, сперва вихрившийся в ноябрьском небе, а после тонкими струйками стекавший с вывесок, карнизов и подоконников окрестных зданий, грозил в любой миг ее затушить. До церкви Святых Викентия и Анастасия на пьяцца ди Треви было недалеко, но уж больно медленно мы двигались: страда делла Мадоннелла, спускающаяся с Монте-Кавалло[65], и без того крутая и опасная, от лошадиной мочи, размытой дождем, и вовсе сделалась скользкой, словно мыло.

Когда носильщики остановились, чтобы перехватить гроб, который по неопытности, не умея удержать горизонтально, слишком опасно раскачивали, я оказалась рядом с Альбиной и Костанцей. Мы переглянулись, думая об одном: столько ждать замужества, отыскать человека, которого полюбишь… И умереть, давая жизнь первенцу. Неужели таков наш общий удел? В этом гробу каштанового дерева могла сейчас лежать Альбина. А могла и я.

Мало-помалу мы, Бриччи, разлетались из гнезда. Первым нас покинул кузен Джованни Баттиста, попросив у отца прощения за то, что не исполнил его желания и не стал художником, к чему не испытывал ни малейшей склонности. Он записался в папскую армию, рассчитывая – о, как же он ошибался! – что в бою участия не примет. Потом ушла Костанца. Обязанность первенца – содержать младших сестер, и едва Бенедетто сумел скопить своей торговлей достаточно, чтобы снять квартирку над пекарней «Мадоннелла», то сразу забрал к себе Терезу, выросшую у дальних родственников. Отец советовал племяннику оставить Констанцу у нас: она была ему как дочь, а Бенедетто стоило сперва обустроиться самому. Но мой кузен увел и ее. А пару месяцев спустя женился. Домовладелец, достопочтенный синьор Паоло Маккарани, относился к молодой семье с явным сочувствием и время от времени позволял не спешить с арендной платой.

Хотя собравшихся оказалось немного, траурная процессия растянулась на всю улицу. Пламя свечей бросало на стены домов трепещущие отблески света. Белые одежды распевающих гимны сирот, в обмен на пригоршню байокко возглавивших шествие, промокли под дождем и липли к хрупким, изможденным детским телам. Ангельское сияние, шедшее от них, чуть разгоняло мрак, но слабые голоса тонули в клокотании воды. Глядя на гроб, я вспоминала восковое лицо Томмазы, без памяти простершейся на постели. Жена моего кузена так и не оправилась после родов. Родильная горячка сожрала ее за какую-то пару недель. Томмаза была замужем всего девять месяцев, она не успела даже приложить сына к груди. Маленького Томмазо немедленно вручили кормилице – соседке, недавно потерявшей дитя, – но он все равно не выжил. Томмаза умерла, не зная об этом. И теперь им предстояло воссоединиться. Горячка истощила жену моего кузена, гроб был совсем легким. Чтобы его нести, хватило и Бенедетто с шестнадцатилетним подручным Андреа, его ровесника Микеле – младшего брата Томмазы, юноши с лицом, изъеденным оспинами, – да Базилио. Все мы, родственники, друзья кузенов и кузин, были молоды: дети хоронили детей, и каждого, кто видел нашу процессию, это глубоко трогало.

Внезапно до нас донесся стук колес и копыт, резкое щелканье кнутов и брань стремянных, сидевших на ко́злах перед кучером. Они кричали, чтобы мы дали им дорогу, чтобы убирались к черту: господа торопятся. Дернув к себе Терезу, я попыталась отойти, прижаться к стене дома. Альбина сделала то же с Костанцей. Но улица была слишком узкой, и карета все равно не смогла проехать. Упряжка задела гроб, тот с грохотом рухнул на мостовую, но лошади не остановились, а все продолжали бежать, волоча его за собой. Легкий деревянный ящик скользил по мокрому склону, словно детские санки по снегу.

Когда карета наконец остановилась, дверца оказалась у самого моего лица. Дождь припустил, капли забарабанили по гербу. Сперва я его не узнала. Потом шторка поднялась, и я встретилась взглядом с сидевшей у окна пассажиркой: симпатичной брюнеткой, разодетой в пух и прах.

Стремянные, бранясь, попрыгали с ко́зел. Падая, гроб раскрылся и едва не опрокинулся. Дождь поливал лицо Томмазы, ее сложенные на груди руки. Кумушки-соседки подобрали к ее платью самые красивые рукава, Альбина – самый изысканный из собственноручно вышитых ею воротников. Гроб нужно было поскорее закрыть, но крышка осталась где-то позади, зажатая меж колес. Конюх, следовавший за каретой верхом, схватил хлыст и вытянул Бенедетто поперек спины: я даже испугалась, что он стопчет кузена конем. «А ну вставай, – кричал он, – не то я глаз тебе выбью да помочусь в дыру!» Но тот, упав на колени посреди грязной лужи, все гладил мокнущие под дождем щеки жены и, будто Томмаза могла его слышать, умолял простить за это последнее поругание. «Мы ведь никого не задавили, правда? – послышался из кареты пронзительный женский голосок. – Проклятие! Что за напасть!» Другой голос, мужской, любезный, заверил, что причины для беспокойства нет: удар был вовсе не таким уж сильным, да и потом, когда у человека ломается кость, она трещит, как иссохшее дерево… Свеча погасла, но тени в ливреях все сновали взад-вперед, размахивая факелами, и я наконец узнала герб. Это был выезд Джулио Мазарини.

Разгоряченные лошади ржали, вставали на дыбы и били копытами, раскачивая карету так, словно хотели ее опрокинуть. Окна высящихся над нами домов открывались, из дверей выглядывали люди. Весть о случившемся разлетелась со скоростью лесного пожара. Имя Мазарини, едва слышно слетевшее с десятка, а то и двух десятков губ, подхватило многоголосое эхо. Казалось, каждый из обитателей улицы желает насладиться зрелищем. Где-то здесь жили и родители Мазарини, его отец Пьетро, известный злобой и спесью. Взлет карьеры сына только подстегнул его сварливость. Будь синьор Пьетро в карете, кому-то пришлось бы несладко.

«Ну же, чего ждете? – бросил слугам третий голос. – Концерт вот-вот начнется! Немедленно очистите дорогу! А этим