Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Кучер, потеряв терпение, принялся размахивать кнутом, охаживая без разбора лошадей, кузена, брата и обоих мальчишек, сгрудившихся посреди дороги вокруг гроба и не желавших двинуться с места из опасения, что упряжка его растопчет. Маладжиджи. Маркантонио Паскуалини. Это имя знал весь Рим. Кузина моей матери, отставная певица, милостью бывшего покровителя заполучившая весьма солидную ренту, утверждала, что голос у него ангельский, даже лучше, чем у Лорето Виттори. И с облегчением вздыхала: мол, повезло родиться прежде, чем каплуны[66] украли сцену у настоящих женщин. С тех пор как годом ранее Виттори впал в немилость за то, что похитил, пускай и с ее согласия, жену одного художника, вызвав тем самым гнев папы и кардинала Франческо – который изгнал певца, а даму едва не принудил удалиться в монастырь, поскольку она явно не была рождена для добродетельной жизни с мужем, – Маладжиджи стал новым фаворитом кардинала Антонио. В Риме поговаривали, что они неразлучны, как святой Рох и его собака. Те, кто хотел заручиться протекцией юного папского племянника, пели кастрату дифирамбы, посвящали ему стихи, заискивали перед ним. Сам же Маладжиджи неистовствовал так, словно был властителем Рима.

Между слугами Мазарини и моей родней завязалась потасовка. Во мраке слышались брань, проклятия, стоны. Церковный колокол уже прозвонил, созывая всех к заупокойной мессе. Мы тоже опаздывали. Певчие и священники не станут ждать слишком долго: в конце концов, церемония оплачена заранее. А без них Томмазе придется сойти в могилу в тишине, словно последней нищенке. Вдруг дверца кареты распахнулась, ударив меня, и прямо перед моим носом возникла пара до блеска начищенных сапог. Миг – и обладатель третьего голоса соскочил на землю. Это был Эльпидио Бенедетти.

Он отрастил волосы, те длинные каштановые локоны, что сейчас рассыпались по плечам. А вот усы, вдобавок к эспаньолке, носил тоненькие, закрученные кверху, шею повязывал бархатной алой лентой. Одеваясь, как Мазарини, Эльпидио и выглядеть хотел так же, однако больше походил на пугало или портновский манекен в хозяйских одеждах. Меня он узнал сразу. И улыбнулся. Зубы по-прежнему были идеально ровными и белыми.

Неуместный блеск глаз подсказал мне, что он удивлен и при иных обстоятельствах был бы рад этой встрече. Он вроде бы думал что-то сказать и даже приоткрыл рот, но тут же помрачнел. Стоит ли признаваться синьору Мазарини и сопрано кардинала Антонио, что он знаком с одной из оборванок, чья похоронная процессия преградила им путь и рискует испортить вечер? В таких случаях приходится мгновенно просчитывать все выгоды и риски. Кто хочет добиться успеха, должен общаться только с высшими.

Эльпидио направился к слугам и, не повышая голоса, отдал какой-то приказ. Те не послушались. Тогда он подошел к моему кузену и с преувеличенным пафосом, словно произнося со сцены заученные реплики, заявил, что карета и на пядь не сдвинется с места, поскольку того требуют приличия и честь. Потом велел убрать гроб и освободить дорогу, заверив, что, если кузен согласится и пропустит карету, слуги его высокопревосходительства монсеньора Джулио Мазарини более не станут ему докучать. В противном же случае он позаботится, чтобы кузена арестовали.

Бенедетто был слишком убит горем, чтобы роптать. За последние дни судьба отняла у него все: сына, жену, мечту. Он кивнул и, пока подручный с братом Томмазы ползали под колесами, высвобождая крышку, поднял гроб, уместив его в нишу в стене. А после всем телом прижался к покойной жене, чтобы она не упала.

Мазарини – а вторым пассажиром был именно он – ограничился тем, что, высунувшись в окно кареты, что-то шепнул слугам и тут же скрылся внутри. Оба стремянных мигом умолкли, будто им вырвали языки. Шторка осталась полуоткрытой, и я успела мельком разглядеть подушки пурпурного бархата, тонкую отделку, сияющую позолоту и профиль впавшего в истерику Паскуалини, который рыдал и трясся, проклиная незадачливого прохожего, раздавленного каретой, словно спелая виноградина. У Мазарини, шептавшего ему слова утешения, ушло не меньше пары минут, чтобы его успокоить.

Так близко, как в тот вечер на страда делла Мадоннелла, я Джулио Мазарини никогда больше не видела. Мне показалось, что он весьма любезен, обходителен и наделен невероятным самообладанием. Я сразу поняла, что он вознесется куда выше своего нынешнего положения – распорядителя двора Антонио Барберини. Кричат, суетятся только те, кто в себе не уверен. Тому же, кто знает, как пользоваться властью, нет нужды повышать голос.

Под проливным дождем, не обращая внимания на струйки воды, льющей с полей шляпы на меховой воротник, Эльпидио бесстрастно следил за происходящим и не двинулся с места, пока дорога для кареты не была свободна. Потом повернулся и прошел мимо меня.

«Эти оборванцы, достопочтенный синьор Бенедетти, – резко бросила я, едва сдерживаясь, чтобы не закатить ему пощечину, – идут хоронить ту, что заслуживает не меньшего уважения, чем знаменитое сопрано Маладжиджи. А может, и большего, поскольку она никогда не удостоится аплодисментов за то, что была верна своему долгу».

«Вам известно, что я это знаю, неистовая Плаутилла, – шепнул в ответ Эльпидио, – и прошу вас меня простить. Когда вы пишете картину, то думаете не о заказчике, а лишь о том, чтобы вышло как можно лучше. Таковы же и мои сегодняшние труды». «Вы вернулись на службу к Мазарини?» – удивленно воскликнула я. «Пытаюсь, мой друг, но это зависит и от вас. Не станьте виновницей моего провала».

Оглушенные скорбью и запахом ладана, мы все еще были в церкви, когда я заметила на пороге взъерошенного, словно уличный кот, Эльпидио со шляпой в руке. Не знаю, как давно он там стоял. Должно быть, последнюю часть пути ему пришлось идти пешком, и теперь сапоги оставляли за собой грязные лужи. Подойдя к вдовцу, чтобы выразить свои соболезнования, Эльпидио затем передал ему от монсеньора Мазарини звякнувший мешочек. Так вот зачем он вернулся, подумала я: хозяин велел возместить оборванцам причиненные неудобства. И только спустя тридцать лет узнала, что монеты были из собственного кошелька Эльпидио. Лучшего повода снова увидеть меня он придумать не смог.

Но в тот вечер мне такое даже в голову не пришло, и, когда он проходил мимо, я пронзила его насквозь ядовитым взглядом, а когда заговорил, встретила холодно. «Позвольте принести соболезнования по поводу кончины синьоры Мансуэти, – начал он церемонно. – И все же это известие меня утешило. Увидев вас за гробом, убитую горем, я опасался, что хоронят вашего отца».

«Нет, Бриччо жив-здоров», – скривившись, ответила я. «Хвала небесам! В Риме поговаривают другое. Сказать по правде, все считают, что он давно мертв!» – воскликнул Эльпидио и, осознав