Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

«Это самый важный заказ из всех, что я когда-либо получал, – с неожиданной грустью сказал Джо. – Вот уж не думал, что он вызовет такую волну ненависти. С тех пор, как стало известно, что я буду писать в базилике, у меня не осталось ни единого друга. Даже мастер обиделся, посчитав оказанную мне честь оскорблением: мол, я еще слишком молод, не заслужил. Сам целую вечность наслаждался благосклонностью сильных мира сего – и не смог перенести, что теперь они обратили свой взор на меня, сделав из ученика соперника. По правде сказать, наши светила опасаются, что в базилике попросту не останется места для росписи, что я последним из художников удостоюсь подобной чести. Я помещу образ над входом в Григорианскую капеллу, напротив «Распятия святого Петра» Пассиньяно. Место довольно-таки престижное: если работа понравится, я стану мастером и смогу работать самостоятельно. Достигну величия. Риск провалиться – выше некуда. Все только этого и ждут, даже пистоли зарядили. Но сюжет мне настолько близок, что я и секунды не колебался. Переплачивают, кстати, страшно. Восемьсот скудо, веришь? Хотя я взялся бы и бесплатно».

«Но я-то тут при чем?» – удивленно поинтересовалась я, поскольку и впрямь этого не понимала. «Ты просто взгляни, – настаивал он, теребя кисточку шнура. – Скажешь, подлинник перед тобой или так, подделка. Я пойму. И больше ни о чем не спрошу».

«Что тебе до моих слов, Джо? – возразила я. – Двадцатилетняя дилетантка, чье суждение стоит не больше, чем у того башмачника из истории про Апеллеса. Nec supra crepidam…» Романелли, не ответив, потянул за кончик шнура, и ткань, словно занавес, отъехала в сторону. Композиция оказалась простой, краски – яркими и чистыми, как и во всех прочих его картинах. Джо явно неплохо изучил Рафаэля: отец оценил бы. А на земле выделялась темная тень, край которой касался ноги простоволосой молодой женщины. Эту тень отбрасывала фигура святого Петра, стоявшего рядом. Женщины он не трогал: одной тени оказалось достаточно, чтобы изгнать из нее бесов. Потому что она была бесноватой. Одержимой, юродивой, безумной. И это была я.

Если бы святой Петр не прошел мимо, эта женщина так и корчилась бы на земле, однако художник не стал изображать ее с заломленными руками, как сделал бы кто другой, чтобы подчеркнуть одержимость бесами. Для живописца одержимые – возможность продемонстрировать свое мастерство другим живописцам, а зрителям внушить суеверный ужас. Здесь же только сползшее с плеч платье, всклокоченные волосы и застывший взгляд выдавали припадок. Джо поймал ее за миг до падения: судороги оставили тело, и терзавший его дух покинул женщину. Тень защитила и исцелила ее. Спасла.

Картина была великолепна. С тех пор, как Джо съехал из «Трех колонн», я не видела ни одной его работы, но даже представить себе не могла, что он способен так писать.

«Даже жаль, что она закончена, теперь придется с ней расстаться, – сказал Джо. – Но добавить уже нечего. Улучшить ее я не смогу, только испорчу. И все-таки, закрывая глаза, я вспоминаю тебя, вспоминаю себя. В тот вечер я тоже был совсем близко, моя тень ласкала твое тело. А где блуждал твой дух, пока ты спала, я не знаю. Мне хотелось обнять, прижаться, но тебя ничто не должно было коснуться. Ты была свободна. То был момент высшей тайны и благодати. И другого такого я не переживу. Мы не будем вместе, Плаутилла. Подобного шанса нам больше не представится. Таков мой обет верности тебе.

Может, со временем мы с тобой станем чужими. Но останется моя картина, ее увидят все, и тысячи, сотни тысяч паломников, пройдя под ней, прочтя в путеводителях «Джованни Франческо Романелли, “Святой Петр исцеляет бесноватую”», попытаются вспомнить, где читали об этом эпизоде – возможно, в «Деяниях апостолов»? Это ведь не настоящее чудо, это даже не исцеление, а лишь обнажение того, что сокрыто, того добра, что мы, не говоря ни слова, не соприкасаясь телесно, друг для друга творим, ты – для меня, я – для тебя, и я знаю только один способ об этом рассказать, и пускай никто никогда не узнает, что это про нас, но даже когда ни тебя, ни меня не станет, этот образ пребудет здесь, и мы навсегда останемся юными и невинными, и моя тень, коснувшись тебя, прогонит твоих демонов, и ты будешь свободна».

Я молча стояла рядом с ним перед картоном, не зная, что сказать. Всматривалась, пока каждая линия, каждая деталь не запечатлелись в памяти. Я не поздравила его с удачной работой, не поблагодарила за несравненный, бесценный дар, на который никогда не смогу ответить. Только утерла глаза платком, который достала из сумочки, и позволила ему увидеть эти слезы. Джо оставалось лишь перенести картину на стену, а после отправиться туда, куда поведет его жизнь. Подальше от меня.

Последнюю статью отцу удалось опубликовать в 1632-м: те, над которыми он трудился позже – испытывая непереносимую боль, исторгая крики и стоны столь мучительные, что нам приходилось затыкать уши воском, – копились, так и не напечатанные, на столе. Бриччо больше не мог добывать новости и сенсации, и другие писаки быстро его вытеснили. Матери он сказал, что силы остались только на то, чтобы подготовиться к смерти. Но сперва предстояло разобраться с дочерьми и Базилио. С такой ношей на сердце он уйти не мог.

И одно оказалось не легче другого. Базилио, робкий, словно мышонок, был о себе крайне высокого мнения и отказывался поступать в ученики к любому мастеру, кроме самых лучших. Он презирал ремесленников, всех этих лентяев, каменщиков и кровельщиков, к числу которых вынужден был отнести и нашего отца. С придыханием отзываясь о Пьетро да Кортоне, он дошел до того, что свысока судил и о Романелли, который, благодаря милостям кардинала Барберини и интригам Бернини, с каждым днем обретал все большую славу и гонорары. Однако лучшие мастера не ценили учеников вроде Базилио – строптивых, обидчивых и надменных, как павлины. Ни у кого из них мой брат не продержался и двух недель. Он задирал и поколачивал соучеников, а порой, дожив всего до пятнадцати лет, позволял себе спорить с мастером. Его послушать, так весь мир сговорился ставить ему палки в колеса на пути к успеху. Что поделаешь, такова судьба гения.

Отец сотни раз повторял навязшую в зубах пословицу: сына жени, когда захочешь, дочерей выдавай, когда сможешь. Но денег на приданое обеим у него не хватало. Пристроить выходило только одну, и его выбор неизменно падал на Альбину. Однако у Альбины никого на примете не было, да и спрос на нее был невелик. К тому же холостяки попадались в расставленные отцом сети еще реже, чем белые мухи. Что