Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

отпрысками благородных кровей или зажиточных горожан, чьи достоинства, впрочем, подкреплялись и более вескими аргументами. Синьор Бенедетти успел впасть в глубокое отчаяние, когда распорядитель двора кардинала Барберини срочно вызвал его во дворец.

Столь высокой аудиенции синьор Бенедетти еще не удостаивался и в назначенный день ожидал от кардинала-племянника разве что жалоб на какой-то изъян, портивший облачение, которое он лично доставил совсем недавно. Должно быть, полагал он, выкройка где-то не совпала с моделью, одобренной его высокопреосвященством: наверняка всего лишь предлог задержать платеж. Безрассудные траты расточительных Барберини в конечном итоге сказывались на тех жалких крохах, что перепадали ремесленникам не столь важным.

Андреа Бенедетти застал его высокопреосвященство в припадке нервного возбуждения, которое было чуждо его флегматичной натуре и осталось бы совершенно непостижимым, не предупреди распорядитель двора, что кардинал Франческо опасается за судьбу живописца Романелли. Этот помощник синьора Берреттини, уроженец Витербо, служил его высокопреосвященству с таким рвением, что едва не уморил себя работой и теперь, совершенно изнуренный лихорадкой, уже которую неделю не поднимался с постели. Барберини холил и лелеял этого молодого человека, словно редкий цветок, всячески превознося его репутацию, потчевал деликатесами, приготовленными дворцовым поваром, заботился, как о близком родственнике, и даже представить не мог подобной потери.

Именно поэтому кардинал-племянник велел Бенедетти как можно скорее предоставить ему одеяло, расшитое золотыми нитями, чтобы он мог заключить Романелли в объятия Святого Креста. Лекарства, прописанные личным врачом Барберини, оказались бесполезны, и теперь спасти юношу могла только вера.

Бенедетти принялся было лить елей, восхваляя невероятное великодушие его высокопреосвященства, расточаемое на простого художника. Кардинал раздраженно ответил, что протеже дорог ему не меньше, чем любой из приближенных. Такой возможности Бенедетти упустить не мог и поспешил заметить, что великодушие Барберини общеизвестно: однако кардинал, без сомнения, помнит и другого юношу, его возлюбленного сына Эльпидио, который также мечтает поступить на службу.

Разумеется, кардинал Франческо успел забыть об Эльпидио – всего лишь одном из сыновей многочисленных просителей, мечтавших о милости, – и не слишком доверял его отцу: несколько лет назад папский вышивальщик оказался замешан в омерзительном процессе о содомии; правда, наказания он сумел избежать, выдав себя за жертву, а не за соучастника злодеяния, но в глазах Барберини, стремившегося к безупречности, его репутация по-прежнему была запятнана подозрениями. Что ж, продемонстрировав толику благосклонности, можно найти применение обоим. Этот крохобор Бенедетти явился как раз вовремя.

«Стало быть, ваш сын ищет места?» – спросил кардинал Барберини, словно очнувшись от раздумий. Бенедетти кивнул, искусно скрыв за непроницаемым выражением теплящуюся в сердце надежду. «Что ж, я испытываю искреннее расположение к вашему сыну, – заявил Барберини. – Уверен, лакей из него выйдет достойный. Считайте, что он принят. Пускай явится после обеда, его внесут в списки и подпишут бумаги. А на рассвете приходит в дорожном платье, взяв с собой не более одного сундука. Отплытие завтра же из Рипа-Гранде, если река окажется судоходной после всех этих дождей. Если же нет, пускай ожидает во дворце, вместе со свитой».

«Отплытие?» – растерянно пробормотал Бенедетти. За исключением летних выездов в городок Поджо-Миртето – где у Бенедетти еще оставалось кое-какое имущество, капелла в церкви и, главное, семейный склеп, – его сын Эльпидио еще ни разу не покидал Рима. «Он едет за границу, – отрезал кардинал. – И в отлучке пробудет долго. С нанимателем познакомится по прибытии. Я за него ручаюсь».

Бенедетти склонился в таком глубоком поклоне, что едва сумел распрямиться. «Ваш покорнейший слуга», – пробормотал он, силясь преодолеть боль, пульсирующую в спине. Размерами жалованья, обязанностями или хотя бы именем нанимателя, которому Эльпидио станет служить, отец поинтересоваться не осмелился, предпочтя не знать ни того, ни другого, ни третьего. Ведь принять предложенное кардиналом место Эльпидио пришлось бы в любом случае. Так уж было заведено в Риме.

Пятясь, чтобы не поворачиваться к его высокопреосвященству спиной, он был уже почти на пороге, когда Барберини все-таки произнес имя, выплюнув эти шесть слогов с такой неприязнью, что Бенедетти в ту же секунду понял: он в ловушке. Похоже, место только потому и числилось вакантным, что не нашлось глупца или безумца, чтобы его занять. Святейший кардинал Барберини ни к кому не относился к такой глухой ненавистью, как к человеку, на служение которому только что обрек Эльпидио. Думая облагодетельствовать, отец навлек на голову сына проклятие. Карьера Эльпидио при дворе оборвалась, не начавшись. Не считая самого папы, Франческо Барберини был самым могущественным человеком в Риме: не случайно его называли кардиналом-хозяином. И кто же наймет слугу его злейшего врага?

Синьор Бенедетти сообщил Эльпидио только то, что нашел ему место. Сын должен был немедленно бежать к портному, чтобы надставить платье – из которого, будучи тощим и длинным, торчал, как стебель спаржи, – и к цирюльнику, чтобы чище выбрить тонзуру, а после спешно собрать сундук, взяв с собой как можно меньше вещей и всего несколько книг, поскольку каюты, выделенные для свиты нунция, и так переполнены, и лишнего груза корабль принять на борт не сможет. «Сундук? Корабль? Нунций?» – забросал его вопросами Эльпидио. «Чрезвычайный нунций его святейшества, апостольский протонотарий монсеньор Джулио Маццарини, – уточнил синьор Бенедетти. – Ты присоединишься к нему в Париже и будешь сопровождать к месту постоянного пребывания, в Авиньон. Это во Франции».

«Ого!» – изумленно воскликнул Эльпидио. Еще бы: он и представить не мог, что первое же место станет его пропуском в сферу настоящей власти. Молодые выпускники университетов обычно подвизались переписчиками судебных решений о краже скота и церковных подсвечников или кропали вшивенькие панегирики для какого-нибудь захудалого кардинала, референдария Сигнатуры[57]. Джулио Маццарини, Мазарино, Мазарини или как там его, черт возьми, звали, был в то время самым обсуждаемым человеком в Риме.

Эльпидио знал его – правда, понаслышке – еще с тех пор, как, семи лет от роду, поступил в Римский колледж: не проходило и дня, чтобы тамошним ученикам не привели в пример подвиги их предшественника. Мазарини тоже учился у иезуитов, так что поминали его часто – с ностальгией и в то же время с некоторой обидой. Он был самым одаренным в классе, однако таланты свои использовал не как лестницу к новым знаниям, а как удобный табурет. С годами вокруг него сгустился ореол загадочности. Семейство Мазарини владело в провинции кое-какими землями и имуществом, однако богаты они не были, и все же Джулио жил как князь, ничуть не хуже отпрыска рода Колонна, юного Джероламо, к которому его приставили еще в детстве – составлять компанию и присмотреть, если придется. В Риме оба они предавались всевозможным порокам, за что и были отправлены в Испанию, где, в суровости иберийских нравов, им предстояло, продолжив обучение, окончить