Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

«Это наказание Господне за мое богохульство, – простонал Бенедетти, вонзив ногти в мою плоть. – Боже, прости меня и помилуй мою душу!» Колесо водяной мельницы, зловеще скрипя, уже нависало над нами. Оно было все ближе и ближе, пока, наконец, склизко чавкнув и окатив нас с ног до головы, не оторвало от борта давешнюю гору останков и не взметнуло ее вверх, безжалостно раздирая в клочья.

Лодку пронесло мимо. Течение выбросило нас, живых и невредимых, чуть дальше, на глинистый холмик, заваленный буреломом, под аркой моста Святого Ангела. Наши крики привлекли внимание солдат из замка, которые и пришли нам на помощь, перебросив дощатые мостки, чтобы мы могли выбраться на берег. Провонявшие илом, мокрые как мыши, мы с Эльпидио не осмеливались поднять глаз, укоряя себя за то, что почувствовали влечение друг к другу и даже в этом признались.

Возможно, это было и впрямь наказанием Господним. Однако у лодочника нашлось другое объяснение. «Пару дней назад из-за паводка обрушились катакомбы, – буднично поведал он офицеру, небрежно тряхнув седеющими патлами, которые немедленно рассыпались по плечам. – В субботу я выловил десяток покойников, вчера – пятнадцать, остальных унесло течением. Их находят повсюду, аж до самого устья».

Такого объяснения нам вполне хватило. Бенедетти стиснул мою руку в своей, однако теперь на его лице не отражалось ни малейших следов раскаяния. В суматохе с него слетела шляпа. И не только она. То, что я считала смоляными кудрями, оказалось лишь париком, под которым обнаружились каштановые, коротко остриженные волосы, выбритые кругом на макушке. Он принял постриг. И понял, что я это заметила. Скрывать было бесполезно. Однако Эльпидио все-таки решил снова надеть шляпу – и на голову ему обрушился мутный водопад. «Когда мне было пятнадцать, отец выхлопотал для меня у самого могущественного из своих клиентов бенефиций, обол святого Петра[54], – прошептал он. – Предполагалось, что это поможет продолжить учебу, ведь мне до конца моей жизни причитается по несколько скудо ежемесячно. Однако меня заверили, что взамен я должен буду кое-чем поступиться. Что мне придется носить священническое одеяние и непременную тонзуру, употреблять доходы от бенефиция лишь на собственное содержание, к тому же весьма умеренное, а если оные доходы превысят мои потребности, обратить излишки на благо нуждающихся. От меня также требовалось не погрязнуть в ереси, разврате, беспутстве, безумствах, гневе, симонии[55]. И дать обет безбрачия. До пятнадцати лет единственными известными мне лицами противоположного пола были моя мать и сестра, и мне казалось, что все женщины похожи на них, что суть их жизни – молитвы, раскаяние и покаяние: прямо скажем, не самые желанные спутницы. Я с радостью принял этот пожизненный бенефиций и до сего дня был совершенно убежден, что извлек из него превеликую пользу. Понадобилась встреча с вами, Плаутилла Бриччи, чтобы понять, от чего именно меня уговорили отказаться».

«Я не стану осквернять источники вашего спасения грехом»[56], – с ехидством, поначалу удивившим меня саму, заявила я. «Рад видеть, что в дьявола вы не верите», – ответил он. «Верю, но не боюсь», – парировала я. Эльпидио усмехнулся, поскольку знал, как знала и я, что повстречал человека, которому суждено сыграть в его жизни крайне важную роль. Объяснить причины подобной убежденности мы – парочка замкнутых, неопытных юнцов, – не могли, и тем не менее она была абсолютной, как нечто неизбежное, предначертанное.

«Я зайду в ближайшую субботу, Плаутилла», – пообещал он. И я сбежала по мосткам столь поспешно, что оставила у него в руках перчатку.

Я провела с Эльпидио меньше часа. Каждая сказанная им фраза меня раздражала, а редкое безобразие черт повергало в смущение. Его талант вечно говорить невпопад, непочтительно и даже оскорбительно для собеседника казался почти феноменальным. Мы только и делали, что спорили да бранились. Первым проблескам наших чувств салютовал целый легион мертвецов. Из-за него, Бенедетти, не удержавшегося на ногах, драгоценный альбом с лучшими моими рисунками, плод многолетних трудов, канул в Тибр. Хуже предзнаменований о начале нашей дружбы и быть не могло. Однако, несмотря на это – или, может, именно поэтому, – я не могла дождаться его появления.

Я предупредила сестру, что к нам зайдет бенефициар «обола святого Петра», который собрался купить одну из моих картин. «Священник! – неодобрительно скривилась Альбина. – Куда ни глянь, везде одни священники, монахи, епископы, кардиналы, аббаты, рясы! Помоги, Дева Мария, защитница наша! Что за напасть быть честной женщиной в Риме…» Конечно, Альбина пошутила, однако, к несчастью, оказалась совершенно права. Мужчины составляли шестьдесят процентов населения нашего города, и все же, несмотря на то что мы, женщины, оставались в меньшинстве, нас по-прежнему было слишком много. Монастыри не могли принять всех желающих, и практически каждой семье приходилось приглядывать за своими дочерьми самостоятельно. Аббатов, священников, монахов интересовали проститутки или женщины замужние, а вовсе не девственницы.

«А этот твой бенефициар – он что же, монах, священник или просто мирянин в сутане?» – не отставала Альбина. Я ответила, что не знаю. Слишком уж богобоязненным Бенедетти не выглядел, рясы не носил, зато ходил в парике, что могло стоить ему отлучения. «Ну, монах там или священник, особой разницы нет, – вздохнула Альбина. – Клирик есть клирик. Для нас, девушек, прямо скажем, самый пагубный и бесполезный из мужчин».

Тем не менее она решила поработать над моим внешним видом, которым я, по ее словам, явно пренебрегала: провела гребешком идеальный пробор на макушке, завила щипцами пару локонов, чтобы исправить форму лица, посредством булавок и нескольких стежков подогнала на меня самое нарядное из трех своих платьев. Правда, насколько она знала, еще ни один бенефициар не отказался от состояния ради женщины, ведь деньги всегда берут верх над сердцем. Но разве кто-то может заглянуть в будущее?

Однако Эльпидио Бенедетти так и не пришел.

Подобные предложения принимают с восторгом и вечной благодарностью. С того самого дня, как Эльпидио окончил учебу, синьор Андреа Бенедетти не переставал заискивать и целовать руки кардиналам да прелатам – из тех, что занимали в курии хоть какую-то должность и заказывали у него в прошлом вышитые мантии и ризы, – предлагая им услуги сына, добившегося блестящих успехов в риторике, философии и праве, обладавшего пытливым умом и мягким характером; иными словами, наделенного всеми возможными качествами для того, чтобы стать идеальным секретарем. Но его усилия пропадали втуне, поскольку Рим кишел молодыми людьми, священниками, мирянами или готовыми в зависимости от обстоятельств стать теми или другими, римлянами или чужестранцами,