Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

узнали бы меня, хоть я и постаралась натянуть широкополую фетровую шляпу почти до самого носа. Пришлось уйти, ничего более не добавив. Спиной, от шеи до самых щиколоток, я чувствовала взгляд Бенедетти. А когда обернулась у дверей, чтобы перекреститься, он так и сидел на скамье, уставившись мне вслед.

Эльпидио догнал меня, когда я, опустив голову, миновала остерию «У мавра», у дверей которой вечно ошивались неотесанные завсегдатаи игорных притонов, и вышла на ничейную территорию у ворот Порта дель Пополо. Некоторое время мы молча прошагали рядом. «А вы куда интереснее вашей Мадонны, – невпопад воскликнул он. – Я слышал, она весьма старомодна и, не коснись ее рука Богородицы, не имела бы никакой ценности. Мне кажется, вы способны написать получше».

«И уже написала», – ответила я, вспыхнув от негодования. Как смеет этот новоявленный законник судить о художнице, работ которой не видел?

«Сомневаюсь, – заявил Эльпидио, похоже, только обрадовавшись, что так удачно разжег мой гнев. – Женщины не слишком-то способны к искусству. То же, впрочем, касается музыки и философии. Как учит нас история, ни одной из них не сравниться с настоящими мастерами».

«Возможно, мне удастся вас переубедить. Моя мастерская в Борго Веккьо, над остерией “Три колонны”, – обиженно бросила я. – Спросите Бриччи, нас там все знают. Я пишу картины небольшого формата, идеально подходящие для украшения кухни: вазы с цветами, корзины с фруктами, яблоки, груши, виноградные грозди, вишни, каштаны, смотря по сезону, также битую птицу и фазанов на белых скатертях. А для частных молелен – наиболее известных святых и самых разнообразных Мадонн: в небесах, во славе, но предпочтительно с младенцем, идеально подходящие для спален и кабинетов. Цену можете обсудить с отцом, Бриччо – мой посредник».

Бенедетти явно не ожидал от меня столь грубого и практичного суждения о живописи, а уж тем более – столь прямолинейного приглашения. Иезуиты вбили ему в голову, что в наш век те, кто не умеет скрывать правды, не умеют и жить; более того, Эльпидио стремился попасть ко двору, где скрытность почитают непреложным условием, а истину – всего лишь очередным секретом, имеющим свою цену. Густо покраснев, словно ему назначила свидание какая-нибудь гулящая девица, он уже не знал, куда и взглянуть, отчего серые глаза блуждали от моих рук к губам и обратно.

«Я не разбираюсь в живописи, Плаутилла Бриччи, – признался он наконец. – И всегда презирал ее, поскольку связывал с трудами отца, который утратил зрение, вышивая ризы для священников. Мне же пристало работать не руками, будто последнему каменщику, а собственным разумом, как человеку благородному. Если бы я, как вы утверждаете, мог выбирать, каким человеком стать, я выбрал бы правую сторону Пифагоровой буквы, путь более трудный: стал бы писателем».

«Должна вас расстроить: в литературе вы тоже не разбираетесь», – оборвала я эти излияния и ускорила шаг. Было ветрено, и мне вовсе не хотелось задерживаться из-за этого наглеца. В кошельке у меня на поясе лежала пара монет, чтобы заплатить за переправу через Тибр, но недавно случилось наводнение, и я опасалась, что не найду лодки. А мост Святого Ангела был слишком далеко – до темноты не успеть. Да и в любом случае, не идти же переулками между церковью Святого Роха и рекой, где каждая встречная женщина зарабатывала на жизнь проституцией!

Бенедетти прыгнул в лодку, когда перевозчик уже отвязывал чалку. Сперва я хотела возмутиться тем, что он позволил себе последовать за мной, но не решилась, чтобы прочие пассажиры не подумали, будто меня провожает мужчина. Лодка была перегружена, и я смогла устроиться только на кормовой скамье. Бенедетти протиснулся ко мне. Он все еще тяжело дышал: похоже, не привык загонять добычу.

Испарения, тянувшиеся от реки, сгущались в серебристый туман. Мутный поток кишел бревнами, ветками, стульями, подушками. Наводнение оказалось настолько сильным, что Тибр, выйдя из берегов, снес склады леса и лачуги в низинных кварталах, совершенно лишив их скудной мебели и обстановки. Кое-кто из живших на первых этажах утонул. Лодку сильно качало, будто мы плыли по морю.

«Какой счастливый случай! Порою сами звезды сулят нам встречу», – принялся оправдываться Бенедетти, хотя я ничего не сказала. Воспользовавшись теснотой, он прижался ко мне, стиснув мою ногу коленями. Я почувствовала приятное тепло, однако вынуждена была отреагировать. «За неимением лучшего оправдания слабым приходится делать вид, будто они не замечают стрекала», – поддразнила я Бенедетти. Тот смутился, над верхней губой заблестели капельки пота. «Мы можем противиться тому, что чувствует тело, но не в нашей власти изгнать из разума терзающие нас мысли», – изрек он, пощекотав кончиками пальцев тыльную сторону моего запястья – единственный участок кожи, не прикрытый рукавом платья. «И что же это за мысли?» – с наигранным безразличием поинтересовалась я. «Лишь одна, – ответил он, схватив мою руку и поднеся ее к губам, – это вы». Но тут лицо его побледнело, словно при виде призрака. Расширив глаза, он уставился в точку за моей спиной. Я обернулась. По грязно-бурым волнам плыл ослепительно белый продолговатый предмет, заканчивающийся чем-то похожим на ступню. Это была нога.

Спустя мгновение она канула в водоворот. И тут же со дна, словно чертик на пружинке, явился иной образ, ничуть не менее ужасный: человеческая голова в обрамлении темных кудрей, с которой, словно щупальца, свисали клочья плоти. «Медуза», – подумала я, отводя взгляд.

Помощник, что-то крикнув лодочнику, уперся шестом в следующий труп, на сей раз целый, который несло прямо на лодку. Его удалось оттолкнуть – но не ту гору останков, что приближалась к нам со скоростью пушечного ядра. Эта масса, по форме больше похожая на кусок мыла, ударилась о борт. Лодка накренилась, отчего мы повалились друг на друга, канат выскользнул из рук лодочника, и не успел он сказать «аминь», как течение отнесло нас на самую середину Тибра.

Меня прижало ко дну лодки, лицо накрыла пола сутаны Бенедетти: чтобы не упасть, он ухватил меня за ноги. Я чувствовала его ладони на икрах – подобная интимность была просто возмутительна, хотя и неизбежна: подняться мешали другие пассажиры, вцепившиеся в борт или тоже растянувшиеся на дне. А нас тем временем относило все дальше, мотая по воде, словно щепку. Над лодкой пролетели неровные ряды кипарисов, окружающих мавзолей Августа, и карнизы палаццо Боргезе. Теплилась слабая надежда сесть на мель в повороте, но вот уже остались позади и башни за пьяцца Навона… Все вопили от ужаса. Я прекрасно знала, что ждет нас впереди, по левому борту. Туда-то и мчалась неуправляемая лодка. В сумерках мельница казалась еще внушительнее. Мы будем перемолоты лопастями ее колес, и уже никто не в силах это предотвратить. Река кишела мертвыми телами. Разорванные на куски или целые, а то