Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

интересоваться Францией. До отъезда Эльпидио она была для меня лишь родным краем самого высокомерного из наших жильцов, мастера раскатывать «р» и делать ударение на последнем слоге каждого слова; названием нации, которой, как и Испании, суждено было определить саму мою жизнь. Абстрактной сущностью, государством, которым, насколько мне было известно, правил сюзерен, но управлял двор. То есть, полагаю, не слишком отличным от нашего.

Но теперь, узнав, что там обретается Эльпидио, я старалась заполучить как можно больше информации о ней, прочитывая все, что могла отыскать. Отец рисовал географические карты и планы всего мира, писал отчеты о событиях, случавшихся повсеместно. Однако Франция так и не появилась на страницах его рукописей. Она оставалась за пределами его горизонта.

Я перерыла десятки томов нашей библиотеки, выискивая на пожелтевших страницах хотя бы слово, способное привести меня к нему, помочь представить его в этом новом мире, в высшем свете, который его у меня отнял. И ничего не нашла. Но забывать все-таки не собиралась. Да и не могла. Наш концерт будто прервали после первых же нот. Музыкальная фраза, сыгранная в унисон виолой и клавесином, повисла в воздухе. Однако про себя я ее завершила. Кончился август, пошли дожди, потом наступили сизые октябрьские дни и лиловые осенние сумерки. С каждой неделей я все сильнее ощущала его присутствие. Я видела его таким, каким оставила под аркой моста: моя перчатка в руке, на щеках липкая грязь, глаза светятся изумлением и невыразимой радостью.

Сестра Евфразия умоляла меня нарисовать его портрет, но я не знала, как оправдать перед отцом мужское лицо, столь внезапно возникшее в альбоме, и после нескольких попыток представить его в образе святого или мученика отказалась от этой затеи. Посвящать себя ему я могла только по ночам, в спальне, когда Альбина засыпала и никто не мог меня потревожить.

Отец учил всегда начинать с деталей, и я сперва изобразила рот, эти пухлые губы, так не подходящие священнослужителю. Потом зубы – ровные, белые, которых я словно бы касалась, растушевывая пальцем угольные штрихи.

Так часы, украденные у сна, проведенные в сумраке комнаты, едва освещенной огоньком свечи, стали для меня самым желанным временем дня – как если бы у нас с ним каждую ночь бывали свидания. Моя жизнь замерла: при свете дня в ней ничего не случалось, зато тьма принадлежала нам целиком.

У меня ушел не один месяц, чтобы воссоздать в уме, а затем и на бумаге необычные черты его лица, вложить в этот запечатленный образ жизнь, дрожь мысли и чувства. Но когда в конце концов Эльпидио Бенедетти на рисунке стал настолько похож на мои воспоминания, что вытеснил их из памяти, я поняла, что не смогу подарить этот портрет сестре Евфразии. Молодой человек, с любопытством и легкой иронией улыбавшийся с листа бумаги, устремив на зрителя пронзительный взгляд, не был ее братом. Он стал иным, поскольку таким увидела его я. Этот мужчина был моим.

Я спрятала рисунок под матрасом и все последующие месяцы посвятила действу, которое любому стороннему наблюдателю показалось бы бессмысленным – и все же таковым не было. Я уменьшала портрет до тех пор, пока он не оказался достаточно мал, чтобы вложить его в медальон, ладанку, амулет и носить под рубашкой.

Теперь Эльпидио Бенедетти, даже если он никогда не вернется из Франции, даже если никогда не придет на свидание, всегда пребудет со мной.

В декабре сестре Евфразии удалось добиться, чтобы меня снова пустили побеседовать с ней в приемной. Она рассказала, что, едва прибыв во Францию, в Рюэй, замок Ришелье близ Парижа, где жил Мазарини, еще не отойдя от долгого путешествия, ее любимый брат был принят его величеством, и король встретил Эльпидио с благосклонностью, достойной камерьера Мазарини, которого очень ценил. Я ей не поверила. Мне это показалось невероятным бахвальством. Эльпидио Бенедетти, такой нескладный, ни слова не знающий по-французски, – перед самим Людовиком XIII! Подобной сцены я представить себе не могла.

Официально должность Эльпидио называлась «камер-лакей». Подчиненная роль среди многочисленной прислуги, ставящая его после дворецкого, постельничего, камердинера, кравчего и личного повара; ниже эконома, капеллана, библиотекаря, казначея и врача, но выше простого лакея, стольника, ключника и конюшего. Впрочем, особого значения все эти чины не имели: они служили лишь для начисления жалованья. А получал Эльпидио разве что чуть больше пажей и конюхов. Главное – он был секретарем Джулио Мазарини.

Чем занимается секретарь чрезвычайного нунция, я тогда не знала, как не знаю и по сей день. Эльпидио как-то обмолвился, что именно на службе у Мазарини усвоил: получив место, сперва нужно разобраться в нанимателе, а уж потом браться за поручение. Только так становишься необходимым. Хотя слишком уж уверенным в благосклонности сильных мира сего нельзя быть никогда.

В Париже, к его невероятному сожалению, они пробыли совсем недолго. Папа поручил ему выдворить Мазарини в Авиньон, и эту задачу пришлось выполнять. Во Францию Эльпидио отправился не для того, чтобы получать милости даром, а в надежде их заслужить. По правде сказать, Мазарини под тем или иным предлогом как мог откладывал отъезд. Он не хотел, чтобы у французов сложилось впечатление, будто его смещают за нерадивость, а у римского двора – будто он преследует собственные интересы в ущерб папским. Однако промедление породило недовольство, сплетни, инсинуации – как в Риме, так и в Париже. И в конце концов уехать пришлось.

В Авиньоне Мазарини впал в состояние глухой меланхолии. Скуку он разгонял, устраивая празднества и приемы, куда слетались сонмы красоток, сколь ярких, столь и распутных; впрочем, секретаря, как ни жаль, приглашением не удостаивал. Звал только в залу, превращенную в игорный дом, но уже через час Эльпидио совсем выбивался из сил и, просидев за столом до ночи, глядел больше не в карты – те все никак не шли, – а на прелести бойкой мадам д’Ампю, которую считал доступной, но по неопытности и скудости средств не осмеливался приблизиться (а годы спустя изошел желчью, узнав, что сия прекрасная дама стала любовницей другого свитского Мазарини, вознагражденного к тому же за службу титулом епископа Фрежюсского, что изумило всех, в особенности саму мадам). А то рассеянно испрашивал у секретаря совета о комедии, которую задумал поставить, вдохновившись парижскими развлечениями – истории пастушки, влюбившейся в слепого, – так, впрочем, и не сподобившись написать ни строчки.

Лакей-секретарь квартировал в великолепном дворце апостольского нунция, где имел рабочий кабинет и даже собственного слугу, однако хозяин вызывал его редко, сообщая только о самых тривиальных своих действиях. Казалось, Мазарини из кожи вон лезет, пытаясь оправдаться перед папой: он отрицал, что в Париже вел себя неподобающим образом, чем и заслужил