Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

В тот миг я все поняла. И не стала прогонять прачку, а, напротив, отдала ее малышке оставшиеся у меня украшения. Каждый художник мечтает своими работами изменить мир, улучшить жизнь и души людей. И мне, по-своему, это удалось.

Итак, теперь моя картина висела в церкви. А значит, с 1640 года я официально стала художницей. В минуты счастья мы легко понимаем, кто нас и в самом деле любит. Радоваться за другого – как я тогда обнаружила – куда сложнее, чем утешать в го́ре. Ни мать, ни Альбина, ни Базилио меня не чествовали: он – из ревности, они – от равнодушия. Кавалер д’Арпино, которому оставалось жить всего несколько месяцев, возможно, и поздравил бы, не будь он настолько уязвлен гонораром, полученным за последний алтарный образ. «Мне дали в уплату ящик перчаток, вилки, ложки и ножи с серебряными ручками на шесть персон, отрез шелка, пару цветочных горшков да корзинку с марципаном и пончиками! И это мне, синьора Бриччи, некогда первому римскому художнику!» – с горечью повторял старик, думая лишь о превратностях славы. Я пошла прочь, оставив его сокрушаться в одиночестве. Синьор Пьетро да Кортона перебрался во Флоренцию, чтобы писать для Медичи, Романелли – в Ватиканский дворец, где с головой погрузился во фрески залы графини Матильды: никто из троих, впрочем, не счел бы значительным тот факт, что картина теперь выставлена в церкви. Для любого художника это было лишь первым шагом. Они бы просто не поняли, как много это для меня значило.

Мою радость разделила одна лишь сестра Евфразия, пришедшая в восторг от того, что художница, да к тому же молодая, удостоилась чести поместить одну из своих картин на алтарь римской церкви. Уж не впервые ли в истории?

«Нет-нет, – поспешно возразила я. – В церкви Святой Сабины алтарный образ, что меж двух алебастровых колонн, принадлежит кисти Лавинии Фонтаны. Она же расписывала и базилику Святого Павла. Все росписи в церкви Святой Люции на виа делле Боттеге Оскуре исполнены синьорой Катериной Джиннази по рисункам Ланфранко. А цветы в церкви Святого Андрея, обрамляющие алтарный образ святого Каэтана Тиенского кисти Андреа Камассея, – работа Лауры Бернаскони. Быть может, есть и другие, о которых я не знаю, но эти – наверняка. Их я видела собственными глазами. Когда я только начинала изучать живопись, отец показал их мне: хотел вселить уверенность, что я смогу подражать этим художницам».

«Не так уж и много, учитывая, сколько картин поганит римские церкви, – разочарованно заметила сестра Евфразия. – Всего три художницы из тысяч…» И все же она не сомневалась, что «Мадонне» недолго быть моей единственной публичной работой, что я еще удивлю современников. Что смогу постоять за свой пол, за осмеиваемую половину человечества. «Знайте, дорогая Плаутилла, – с жаром добавила она, – я всегда буду рядом и чем смогу поддержу ваши начинания. Ведь вы – это и я сама. Позвольте мне стать вашим ангелом-хранителем».

Эльпидио же прислал мне шкатулку. После того бурного свидания в карете мы больше не виделись. Не знаю, что им двигало: смущение, стыд, желание отплатить за унижение… Или просто жизнь, в которой все слишком уж изменилось. Но именно о нем были первые мои мысли после пробуждения – и последние перед отходом ко сну, да и сам он, похоже, не раз обо мне вспоминал. В шкатулке лежала та перчатка, что осталась у него в руках пять лет назад. А в сопроводительной записке я прочла всего две строчки: «Мне не нужна обертка без того, что в ней заключено».

Пока я раздумывала, следует ли воспринимать эти загадочные слова как прощание или как приглашение, перчатка оказалась на чужой руке. «Дочь моя, – с чувством сказала мать, – жизнь у нас одна, и, поверь, она весьма коротка. Не знаю и не хочу знать, как и когда ты ему ее вручила. И напрасно, ведь тем самым ты бросила вызов, который мужчина, кем бы он ни был, обязан принять. Но Бог тебе судья. Аббата Бенедетти мне разгадать пока не удалось. Кто он: незадачливый книжный червь или бойкий придворный? Впрочем, оба этих типа для тебя губительны. Не знаю, любишь ли ты его, любима ли, но участи такой я тебе не желаю. Любовь всегда влечет за собой несчастье и, подобно яблоку, разлетается на куски от первого же удара, тогда как интерес держит в сладком плену вечно. Аббат Бенедетти мог быть тебе полезен, вот я и закрывала глаза: сперва один, потом оба. Но теперь все иначе. Ты – непорочная дева, избранная Марией, как того пожелали твой отец и Мадонна. И я не позволю ни малейшему подозрению тебя коснуться. Покуда Бриччо жив, покуда он дышит, покуда ты – юная женщина, а он – обуреваемый страстями мужчина, ты не увидишь аббата Бенедетти».

Мать не слишком обо мне заботилась. Сперва она отдала предпочтение Альбине, после – Базилио, меня же не понимала и не принимала. Я была отцовским отродьем, Бриччи. Поначалу она высмеивала мои мечты, думая тем самым отбить желание сделаться художницей, потом сдалась и только с усмешкой критиковала мои работы, отмечая неудачи и преуменьшая успехи. Но я не держала на нее зла. Моя мать была самой приятной женщиной из всех, кого я когда-либо встречала. Напускная глупость позволяла ей оттачивать коварство; наигранная легкость защищала от боли и сожалений. Мне не хотелось быть на нее похожей, и все же я ею восхищалась. Она никогда ничего не просила и ничего не навязывала, предоставив мне свободу стать другой. Будь у меня дочь, подумала я, мне хотелось бы поступить так же. И не стала противиться.

Эльпидио поступил на службу к Мазарини. Теперь, когда этих двоих разделяли восемьсот восемьдесят четыре мили, их отношения, в прошлом не слишком гладкие, подорванные недоверием, превратились в узы столь неразрывные, что мне трудно подобрать нужные слова. «Хозяин», «покровитель» – нет, недостаточно, тем более «друг». Лучше всего подошел бы лексикон любви, но я как-то не решаюсь его использовать. Скажу лишь, что Эльпидио стал соучастником и невидимым спутником в путешествии, которого никто не предпринимал. Политика – не про науку, а про завоевание. В Париже Мазарини всего за несколько месяцев превратился в одного из самых влиятельных людей Европы – правую руку кардинала Ришелье, любимчика короля Людовика XIII и особенно королевы Анны.

Но для французов сей загадочный и неоднозначный персонаж по-прежнему оставался чужестранцем темного происхождения, итальянцем (которого называли даже «сицилийцем», полагая, бог знает почему, что это еще сильнее его унизит). Аристократия, ненавидевшая Ришелье, презирала Мазарини, и он отвечал ей тем