Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Другие римские художники тоже лелеяли надежду понадобиться аббату Бенедетти. Имя – и деньги – Мазарини сломили всякое сопротивление, и вскоре Эльпидио превратился в завсегдатая мастерских Бернини, Пьетро да Кортоны и Альгарди, куда простому аббату вход был заказан. Не стоит щепетильничать с тем, кто пользуется благосклонностью сильных мира сего. По крайней мере, пока он ею пользуется.

В декабре 1641 года его хозяин стал кардиналом, хотя в Рим, чтобы принять шапку, так и не вернулся, не пожелав унижаться перед Урбаном VIII. Но это было только начало. В следующем году Ришелье скончался, назначив Мазарини своим преемником. В апреле 1643 года умирающий король Франции совершил немыслимое, сделав его – итальянца, не имеющего ни капли королевской или даже дворянской крови, – крестным отцом наследника престола, родившегося после двадцати трех лет бесплодного брака. А уже в мае 1643 года, после смерти самого Людовика XIII, королева Анна назначила его – итальянца, не имеющего ни капли королевской или даже дворянской крови, – первым министром. И пошла еще дальше, доверив Мазарини опеку и воспитание младенца-короля: то есть отдала в его руки все королевство.

Чем головокружительнее становился взлет Мазарини в Париже, тем сильнее ему был нужен Эльпидио. Именно он заказывал в Риме пейзажи и полотна на мифологические сюжеты, обговаривал гонорары и, по сути, даже отбирал художников, которых, согласовав с кардиналом, направлял во Францию. Его бурная деятельность, имевшая целью бесстыдное похищение талантов, вызывала зависть и страх, о чем высказал свое мнение даже Пасквино[79]: «Уж эти, я скажу вам, чужестранцы: / дурным таким не рады мы гостям. / Спаси нас, Господи, от Франции посланцев / и отошли их по родным краям, / Италию оставив итальянцам».

Эльпидио скупал саркофаги и древние статуи из разрозненных коллекций, после чего отдавал их каменотесам и скульпторам, чтобы отреставрировать, восполнить, а то и подделать. Он занимался погрузкой, упаковкой и перевозкой, подкупал чиновников, предлагая им взятки или долю с продажи, обходил таможни, чтобы отправить из Папского государства археологические находки, к вывозу запрещенные. Мазарини мог потребовать чего угодно, поскольку из всех его многочисленных римских агентов один только аббат Бенедетти дерзал преступать грань законов и уложений; один только аббат Бенедетти, не обладая ни именем, ни имуществом, которое рисковал потерять, всегда готов был, как и сам кардинал, столкнуться с осуждением, неприятием, бесчестием. В сущности, Мазарини просил – или заставил – Эльпидио стать его тенью. Правда, взамен аббату пришлось отказаться от себя самого. И он это сделал.

Нам же, напротив, вдруг стало всего не хватать: хлеба и масла, вина и муки, которые только дорожали, денег на покупку бумаги, холстов и красок. Мне заказали миниатюру для коллекции под названием «Все склоняется перед пленительной силой богатства». Заказчик, молодой, образованный дворянин, племянник папского кравчего, пожелал устроить музей в форме предмета мебели – секретера, каждое отделение или ящичек которого были бы расписаны каким-нибудь художником. Он нанимал приезжих и римлян, знаменитых и безвестных, представителей самых разных стилей и направлений. И все мы соглашались, ведь синьор Антонио дельи Эффетти как раз и славился богатством, что давало ему не только право осуждать тех, кто склоняется перед роскошью, но и возможность платить – весьма прилично – художникам, которые должны были это пагубное влечение изобразить.

Мне Эффетти поручил «Пир Клеопатры». История его такова: царица поспорила с Марком Антонием, кто из них потратит больше денег на один обед. Мунаций Планк предложил ей выпить баснословно дорогую жемчужину, растворив ее в уксусе, и Клеопатра согласилась. Мне предстояло изобразить момент, когда Марк Антоний, пораженный расточительством царицы, перехватывает ее руку, не дав бросить в уксус целое состояние. Картина должна была получиться совсем крошечной – едва больше ладони.

Сюжет мог показаться невероятным, но я вдруг очень остро ощутила, насколько он правдоподобен. Если верить стольникам и кравчим, пиры Барберини не слишком отличались от пиров Клеопатры. Мотовство – символ власти. И все-таки было нечто парадоксальное в том, чтобы писать эту сцену безграничного презрения к богатству обмороженными руками, кутаясь в одеяло, поскольку дрова приходилось беречь. Или корпеть над золотыми браслетами царицы и белоснежной скатертью на пиршественном столе – и сидеть без ужина, потому что денег хватало либо на драгоценную испанскую лазурь и самый тонкий лак, либо на пополнение кладовой. Однако семья понимала, как важен этот заказ: мне нужны были самые лучшие краски, чтобы Антонио дельи Эффетти получил столь же безупречное произведение, как парный к моему «Пир Поликрата», недавно завершенный известным немецким миниатюристом Вильгельмом Бауром. Быть может, однажды нам все это зачтется.

Впрочем, бо́льшая часть горожан жила ничуть не лучше нас. В конце сентября 1642 года война – казалось, обреченная завершиться в считаные дни, – вплотную приблизилась к Риму. Началась паника. Виноградники к северу от города сровняли с землей на глазах владельцев. Дома за стеной, от ворот Ангелика до Монте-Марио, были разрушены. Кто располагал ценностями, зарывал их в погребе; кто держал деньги в банке или в облигациях, опустошали счета; кто мог бежать – бежал. Буревестники прочили Риму новое разграбление. Монашки и девицы попрятались, чтобы солдаты Фарнезе над ними не надругались.

Папа и представить себе не мог, что, вторгшись в малозначительное герцогство Кастро[80], вызовет конфликт национальных масштабов. Однако флорентийцы с венецианцами, которым успели поднадоесть его политика и амбиции, ждали только повода. Опасаясь, что следом за Кастро Урбан VIII захочет поглотить Парму и Пьяченцу, что повлечет за собой угрозу их собственным границам, они изъявили готовность защищать герцога Фарнезе и предложили ему союз. Папская армия под командованием племянника Урбана VIII, Таддео Барберини, растаяла при первых же выстрелах, как смола в огне. Когда войска Одоардо Фарнезе показались близ Аквапенденте, всего в двух днях пути от Аврелиановых стен, Урбан VIII, напуганный столь неожиданным развитием конфликта, поспешил заключить перемирие. Но с отказом от владений сына папы Фарнезе, вонзившихся, словно булавка, в тело Папского государства и, словно ересь, – в католическую мораль, так и не смирился. Чтобы поставить на колени Кастро, столицу и без того дышащего на ладан, опустошенного малярией и изоляцией герцогства, он едва не разрушил Рим. Ватиканский Аполлон и покровитель нового Возрождения на глазах превращался в безрассудного солдата удачи.

Он отрекся от себя и своей семьи, которой самым возмутительным образом раздал принадлежавшие не ему, но государству чины, власть, богатства. Дошел до того, что обозвал ничтожествами троих племянников: Таддео – генералом, не умеющим вести войну; Антонио – кардиналом, не верящим в Бога; а Франческо – святошей, неспособным творить чудеса. Но в своей слепоте папа отыгрался не только