Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Святого Петра, где выставили для прощания тело папы – уже с первого дня смердевшее так, что напирающая толпа заметно смутилась, – никаких особых беспорядков не произошло. Невыносимая августовская жара умерила и пыл преступников. Солдаты Колонны, с оружием в руках оцепившие дворец, предотвратили разрушение статуи Урбана VIII, установленной – довольно-таки самонадеянно – на Капитолийском холме, а ненависть к Барберини нашла выход в потоке уничижительных песенок, серенад, памфлетов и сатир.

Некоторые из них донеслись и до нашего дома: их авторами были наши знакомые, получавшие от Урбана VIII жалованье и бенефиции, а ныне внезапно провозгласившие себя свободными. Одна из самых удачных эпиграмм гласила: «Пусть славит в камне имя Урбана резец: во благо пчел он свежевал овец». Отца тоже просили сочинить пару строк, но он так и не влился в общий хор.

15 сентября оба Барберини и их сторонники, надеясь заслужить освобождение от преследований и помилование, присоединили свои голоса к партии кандидата от оппозиции. Выбор пал на кардинала, назначенного Урбаном VIII – которому повальная смертность кардиналов сразу после избрания позволила обновить поредевшую Священную коллегию, усадив на освободившиеся места своих ставленников, – но не из ближнего круга сателлитов покойного. Главной заслугой Джованни Баттисты Памфили стало отсутствие заслуг: он был всего лишь адвокатом консистории, без отличительных черт и без прошлого. Зато настоящий римлянин из квартала Парионе, даже родился на пьяцца Навона.

Новый папа принял имя Иннокентий X. На гербе его семьи была изображена голубка: птица мира, символ добра. После жалящих пчел Барберини – в сущности, не самое худшее предзнаменование.

Добрую весть, как водится, отметили фейерверком, огненным колесом в замке Святого Ангела, петардами и пушечной пальбой, а самые усердные из римлян выставили в окна горящие свечи; однако, по правде сказать, избрание было встречено без особой радости: народ лишь просил Иннокентия X незамедлительно отменить шестьдесят три налога, введенных папой Барберини. Писатели и художники также не изъявили восторга. Новый папа – который, несмотря на почти семьдесят один год, был здоров как бык, крепок и силен, седовлас и суров, – славился скупостью и отвращением к искусству и изящной словесности. Поэты, ораторы и историки его только раздражали. Совершенно равнодушный к живописи, он проявил себя гонителем современной архитектуры и скульптуры, поскольку ассоциировал их с Бернини, художественным диктатором Рима и протеже его предшественника. «Этот и стульчака не закажет», – бросил Рутилио.

Засуетился только мой отец: почуяв возможность извлечь из выборов хоть что-то, он решил опубликовать традиционный отчет с биографией нового папы – пускай в жизни Джованни Баттисты не случалось ничего примечательного – и поспешил продиктовать его мне, включая даже словесный портрет, хотя Панфилио-Памфили в глаза не видел. Впрочем, особых успехов отец не достиг, придумав лишь, как обыграть фамилию: panem filio, папа, что принесет хлеб…

Два месяца и восемь дней спустя, когда Памфили наконец смирился с необходимостью вступить во владение папской базиликой Святого Иоанна, отец пообещал типографу отчет о церемонии. Для римского народа шествие из Ватикана в Латеран всегда было единственным истинным торжеством в честь нового понтифика. По тому, с какой пышностью заявлял о себе избранный папа, по числу монет, дождем льющихся на протяжении всего пути и после, из лоджии во время благословения, можно было понять очень многое. Одним из первых указов Иннокентия X стало требование метить экипажи куртизанок, чтобы их нельзя было спутать с уважаемыми женщинами. Что до самого понтификата, он обещал быть просто унизительным: Памфили намеревался потратить на церемонию не больше двадцати пяти тысяч скудо.

Отец уже много лет не вставал с постели, поэтому об участии в шествии попросил нас с Базилио. Разумеется, даже если никто из писак не покажет там и носа, другие отчеты все равно появятся: разве может что-то сравниться с беспринципностью газетчиков? Однако правдивыми будут лишь его слова.

«Но я не смогу! – воскликнула я. – Знатные дамы станут глядеть из окон, простолюдинки – с площади, но в саму церковь ни одну из них не пустят!» «А ты пройдешь, – ответил он. – И это последнее, что ты для меня сделаешь, Плаутилла».

Тогда я впервые надела сутану аббата. То самое облачение – черное, строгое, проеденное молью, облезлое и прозрачное, словно паутина, – что надевал отец, когда дирижировал хором. Мы с ним были одного роста, мне даже не пришлось ничего укорачивать. Отец с нескрываемым удовольствием глядел вслед моей переодетой фигуре. Его мечта наконец сбылась: я стала Бриччо.

Смешавшись с толпой секретарей и придворных, нам с братом удалось проникнуть в базилику. Из сорока пяти кардиналов Священной коллегии, оставшихся в Риме, явились тридцать три: отсутствовали лишь те, кому помешала дряхлость или болезнь, ибо тот, кто в день вступления папы во владение Латераном не поцелует его туфлю, неизбежно обречет себя на позор и немилость. Здесь была и происпанская партия, голосовавшая за него с самого начала, и преданные сторонники Барберини, боровшиеся за избрание кардинала Саккетти, чтобы продолжить понтификат Урбана VIII: эти отдали Иннокентию X свои голоса исключительно в попытке спасти привилегии. Были и нерешительные, вероломные, продажные. Я впервые воочию наблюдала придворные игры. Все эти расшаркивания, поклоны, улыбки и дерзости завораживали меня, словно пьеса на сцене театра.

Папа принял священные облачения, украшенную драгоценными камнями тиару и ключи из рук архипресвитера базилики, кардинала Джироламо Колонны. В юности тот был другом Джулио Мазарини, его товарищем в учебе, играх, любви и приключениях, однако теперь первым преклонил колени, чтобы поцеловать папскую туфлю. Время меняет людей до такой степени, что они сами перестают себя узнавать. Кто знает, может, однажды это случится и со мной. А еще где-то там был аббат Бенедетти.

Пока кардиналы один за другим преклоняли колени, чтобы поцеловать папе ноги, пока тот благословлял и укладывал ладан в кадильницу, пока одетые в красное стремянные носили его в тронном кресле меж нефами, алтарями и часовнями согласно загадочному церемониальному маршруту, подбрасывая на каждом шагу – отчего лицо папы становилось все тоскливее и напряженнее, – я силилась отыскать среди риз, сутан, ряс и шелестящих белыми павлиньими перьями опахал, среди аббатов и церковных бенефициариев долговязую фигуру Эльпидио. Мы не виделись почти пять лет. Я гадала, каким он стал, как жил, как перенес этот поворот истории. Избрание Иннокентия X не сулило профранцузской партии, малозначительным членом которой он числился, ничего хорошего.

Благословение из лоджии вышло поспешным: не будучи великим оратором, Памфили не умел, а может, и не намеревался искать расположения черни. Кое-кто пишет, что он, как и его предшественники, бросал в толпу на площади золотые монеты, но лично я ничего такого не видела и знаю, что ничего подобного случиться не могло. Памфили был