Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

архитекторов посчитал, что можно внести в проект незначительные изменения и тем самым ограничить нанесенный ущерб, другие настаивали, что нужно действовать немедленно и перестраивать колокольню с нуля, проведя новый конкурс. Разумеется, в надежде на победу они заранее представили чертежи.

Самую резкую оценку дал бывший соратник архитектора, Франческо Борромини: непропорционально высокая колокольня – втрое превышающая первоначальный проект его учителя Мадерны – весила в шесть раз больше, чем мог выдержать расположенный прямо под ней фасад. Ошибка очевидна, и ее необходимо устранять. Папа взял время на размышление, но в итоге принял решение отомстить разом и своему предшественнику, заказавшему колокольню, и художнику, которому тот благоволил. 23 февраля он подписал указ о сносе.

Колокольня на южном углу фасада – несоразмерная башня высотой двести девяносто пядей, которую с северной стороны симметрично должна была фланкировать другая такая же, – стала мне почти родной. Живя в Борго, я год за годом наблюдала, как она растет и как медленно тянутся к ней от берега реки тяжелые, запряженные буйволами телеги, груженные балками для свода, а после – с травертином для колонн и шпиля. Я привыкла к ней. Без колокольни, усеченной в основании балюстрадой Апостолов, низкий, протяженный фасад базилики Святого Петра осиротеет.

Ни мессы, ни торжественной церемонии, ни папского благословения в тот день не ждали, однако разношерстная толпа теснилась на площади – тогда еще кособокой, дисгармоничной и лишенной колоннады, которая, как кажется ныне, была там всегда. Площадь просто вдруг возникала среди убогих домишек Борго. От обелиска нам пришлось протискиваться сквозь толпу зевак, священников и подмастерьев, собравшихся со всего города и завороженно, раскрыв рты, глядевших на окруженную лесами культю колокольни: ведь это и есть настоящее зрелище.

Римляне обожают ворчать и насмехаться, но только исподтишка: они дожидаются, пока кто-то другой сшибет рыцаря с седла, а потом вымещают злобу на павшем. В конечном итоге этот обычай – чьи проявления мы наблюдаем постоянно, изо дня в день, из месяца в месяц, – и есть смертная казнь: публичное обезглавливание того, кто был могуч, словно бог, и кого, словно башню – мраморной облицовки, лишили привилегий, чести и славы.

А заодно и денег. Рутилио рассказал, что средства архитектора были конфискованы – в качестве гарантии возмещения убытков, понесенных Апостольской палатой. С учетом каррарского мрамора, транспортировки и выплат за уже отработанные дни затраты на колокольню составили семьдесят тысяч скудо. Если с него потребуют хотя бы половину, ему конец. Финансовый крах задел нашего зятя куда сильнее, чем крах творческий: в то время Дандини и сам носил за поясом нож, поскольку за ним охотились кредиторы.

Тем, чьи похороны, пускай и без тела, справляли сейчас на площади, был художник, которым мы с Базилио восхищались как недостижимым образцом технического мастерства, изобретательности, универсальности во всех областях искусства – живописи, скульптуре, сценографии, театре, архитектуре: Бернини. Я могла считать Пьетро да Кортону учителем, а Сальватора Розу – кем-то вроде родственной души, но гений Бернини виделся мне всеобъемлющим.

И вот теперь былого хозяина Рима – ибо Рим создан для него, а он для Рима, как заявил Мазарини Урбан VIII, отказав художнику в разрешении на поездку во Францию, о чем кардинал просил через Эльпидио, – безнаказанно высмеивала чернь. Никто из собравшихся поглазеть на зрелище не знал, не имел ни малейшего представления, сколько весят сорок восемь травертиновых пилястр или двадцать четыре коринфские колонны, не говоря уже о том, на какую площадь должна распределяться нагрузка при возведении здания и как правильно вырыть котлован под его фундамент; однако все они слетелись на площадь, как вороны на падаль, и обсуждали недостатки конструкции колокольни, словно сами были архитекторами и инженерами-строителями. Высокомерие невежд способно подорвать репутацию художника куда сильнее, чем зависть коллег или осуждение людей компетентных.

Впрочем, колокольня базилики Святого Петра – которую тут же, всем хором, принялись ругать, обзывая уродливой, никудышной и даже вредной, – была лишь предлогом. Чернь попрекала Бернини его успехом, дружбой с покойным папой, титулами, которыми тот щедро одарил художника (сделав рыцарем в двадцать три, а к тридцати, несмотря на полнейшую непричастность к зодчеству, – архитектором Фабрики Святого Петра), но прежде всего – за несметное жалованье и то, во сколько обошлись его постройки Риму: сперва их возведение, а теперь и снос. А ведь эти денежные потоки можно было перенаправить на мосты, дороги, сточные канавы и школы!

Леса кишели рабочими – мы насчитали по меньшей мере человек девяносто, – беспрестанно скрипели лебедки. От пирамидального шпиля, венчавшего третий ярус, уже ничего не осталось. Мрамор и статуи, обвязав веревками, спустили на крышу. Из остова того, что раньше было вторым ярусом, в ясное небо вздымалась белоснежная колонна. Снизу она казалась перышком – прозрачная, почти невесомая. В воздухе висела мелкая пыль, время от времени на землю сыпались осколки размером с кирпич. Интересно, приезжал ли Бернини взглянуть на эту бойню? Я силилась представить, что он чувствовал: создать нечто прекрасное – и быть бессильным остановить его разрушение.

Дандини проложил нам путь сквозь толпу художников, скульпторов, архитекторов, поклонников и хулителей Бернини, каменотесов, гранитчиков и просто недовольных всех мастей, столпившихся у оцепления, обозначавшего границы строительной площадки. Мы огибали телеги, ожидающие, пока их нагрузят обломками, протискивались между лошадиными крупами и кучками возниц, пока не добрались до входа в базилику, где Рутилио остановился перекинуться парой слов с синьором, чьи волосы больше напоминали охапку соломы.

«Архитектор Сориа, – шепнул мне Базилио. – Это его Бернини попросил помочь с проектом колокольни. Именно Сориа изготовил модель из дерева, а синьор кавалер, обнаружив, что пирамида вышла слишком большой, заплатил опытным рабочим вдвое, лишь бы ее достроили, вместо того чтобы признаться папе, что в одиночку справиться не может».

На винтовой лестнице, проложенной в стенах базилики, царила влажная, удушливая тьма. С трудом поспевая за Базилио – порой, чтобы разминуться со строителями, непрерывно сновавшими вверх-вниз, приходилось буквально вжиматься в стену, – я задыхалась от жары, духоты и усталости. Но только когда мы вышли на крышу, у меня в самом деле перехватило дух. По всему периметру террасы располагались десятки колонн, постаментов, статуй, архитравов и мраморных блоков. Я бродила среди обломков несбывшейся мечты, словно по кладбищу.

Глаза разбегались: вот дельфины, ключи, крест, раковина, пчелы и закрученные гирлянды, коринфские капители, столбики балюстрады, гипсовые статуи…

Дандини из профессиональных соображений больше интересовался декором пирамиды. Он хотел показать Базилио, что некоторые элементы окрашены (углы и ребра должны были выглядеть как травертин), а другие – вызолочены, поскольку имитировали свинцовые листы, как, например, небольшой постамент, на котором стоял золотой глобус. Но техника золочения меня не увлекала: меня манила к себе пирамида.

Увидеть, как она венчает колокольню, я не успела: Урбан VIII велел разобрать ее сразу после интронизации,