Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

выбрал бы более подходящую компанию. Нет, я еду, дабы заверить кардинала в том, что по-прежнему неукоснительно и усердно ему служу. Сопровождаю племянников, Мартиноцци и троих Манчини: Анну Марию, Витторию и Олимпию, в возрасте от девяти до одиннадцати лет, и десятилетнего Паолуччо. Девочки избалованы и капризны до невыносимости, мальчик тих и учтив: как раз такого сына желал бы кардинал – да и любой мужчина». Трех девочек и любимого племянника Мазарини не доверил бы никому другому. Что до Паолуччо Манчини, то заботы о нем Эльпидио уже давно взвалил на свои плечи: именно он нашел мальчику гувернера.

Дорога предстояла долгая. Вероятно, они задержатся в Авиньоне, чтобы дать детям привыкнуть к этому новому миру, а в Париж прибудут лишь бог знает сколько месяцев спустя. Девочки уезжали навсегда: Мазарини хотел представить их ко французскому двору. Вызывая к себе племянников, он окончательно рвал связи с Римом. Как только прочие отпрыски его любимой сестры, Джероламы Манчини, подрастут, он заберет к себе и их. Новое поколение Мазарини должно стать французами.

Я спросила, вернется ли он сам. «Если получится, не вернусь, – ответил Эльпидио с поразившей меня прямотой. – Но я подчиняюсь приказам. Своей жизни я не хозяин». «Неужели никак нельзя найти для меня местечко в кортеже?» – не унималась я. Я бы с радостью учила девочек рисовать. Олимпии и Виттории Манчини, да и их кузине, предстояло не только знать французский, танцевать и делать реверансы, но и во всем соответствовать ровесницам-аристократкам, а в Париже девочкам дают образование: об этом с недоверием и некоторой иронией рассказывал мне он сам. Не помню, правда, каким предлогом Эльпидио оправдывал невозможность испросить дозволения у хозяина.

Он написал Мазарини тысячи писем. Их переписка с кардиналом составила бы десятки архивных томов. Эльпидио писал ему обо всем: о политике, об искусстве, о деньгах. Об услугах просил редко, но случалось и такое: скажем, в кои-то веки отказавшись от присущего ему вычурного, путаного стиля, умолял поскорее отослать Гауденцио Бенедетти, отправив брата на войну во Фландрию и вверив его судьбу удаче. Надо сказать, Мазарини тотчас же удовлетворил эту просьбу, записав Гауденцио во французскую армию, ведущую кровопролитную войну с Испанией, и исполнив тем самым неприкрытое желание Эльпидио, чтобы его недостойный брат погиб. (Впрочем, Гауденцио немедленно дезертировал, что и спасло ему жизнь.)

Он писал о государственных делах и лошадях, о назначениях и займах, о веерах и сплетнях. Даже о плотских утехах, причем куда чаще, чем это можно себе представить, учитывая, что отправителем писем был аббат, а получателем – кардинал. Чужие совокупления влекли Эльпидио столь неодолимо, что он без особых церемоний вмешивался даже в эрекции и эякуляции синьора Пьетро: вскоре после долгожданной смерти синьоры Ортензии Буфалини отец Мазарини снова женился и тщетно пытался произвести на свет наследника, чтобы продолжить род, а Эльпидио скрупулезно учитывал эти почти отчаянные соития. Но ни разу – ни разу – не упомянул в письмах моего имени.

Впрочем, его пребывание во Франции оказалось куда короче, чем он мечтал. Эльпидио много лет ждал этого путешествия, и когда наконец получил разрешение, было уже слишком поздно. Племянники и племянницы поселились у дяди. Красотой девушек – в особенности Олимпии – Мазарини остался доволен. Они были его капиталом – козырями, способными принести выигрыш. Выставив их на рынок невест, кардинал получил бы возможность породниться с высшей знатью Франции и всей Европы. А потому поблагодарил аббата Бенедетти за то, с каким усердием тот исполнил поставленную задачу.

Эльпидио пытался убедить кардинала позволить ему остаться с Паолуччо. Юный Манчини привык к нему, и аббату было бы неплохо держаться рядом, пока мальчик не освоится в новом для себя городе. Они много времени проводили вместе. Каждый год Эльпидио сопровождал Паолуччо на берег Тибра, чтобы взглянуть на лодочное палио, а во время карнавала – на берберийские скачки: именно он собственным телом прикрывал мальчика, чтобы того не затоптали лошади, и бежал впереди него по Корсо, пока не заходилось сердце. Он был для Паолуччо защитником – камердинером, крестным, дядей, отцом, – и малыш его любил.

О собственных чувствах он не упоминал. Их наличие не предполагалось. Да и не считалось важным. Однако Эльпидио тоже его любил. Я видела, как он бывал тронут, когда Паолуччо получал хорошую оценку, когда его выбрали старостой класса – или даже когда слышал в свой адрес какие-то наивные, детские, но очень ласковые слова. Эльпидио любил его так, как любил бы собственного сына.

Но кардинал заявил, что теперь Паолуччо займутся лучшие наставники Парижа, ведь он должен как можно скорее стать французом, – а значит, аббат ему больше не понадобится. И Эльпидио с грустью направился обратно в Рим.

Во всех своих горестях он винил несчастливую звезду, из-за которой ему, мол, и везло как утопленнику. Однако на самом деле, отсылая Эльпидио, Мазарини пытался его защитить: собственное положение кардинала было весьма шатким. Аристократия, привилегии которой он подтачивал ради укрепления абсолютной власти короля, объявила ему войну не на жизнь, а на смерть. Париж наводнили клеветнические пасквили, называвшие министра-итальянца клоуном, способным лишь, подобно соотечественникам-комедиантам, вызывать гомерический смех. Несмотря на восхищение нашими художниками, итальянец в глазах французов и по сей день остается нелепой фигурой, которую они не могут воспринимать всерьез и которой отказываются подчиняться. Мазарини прозвали Тривеллино: весьма оскорбительная кличка для любого, кто знаком с масками комедии дель арте, поскольку Тривеллино – всего лишь один из дзанни: слуга, интриган и мошенник.

События понеслись с невероятной быстротой, и вскоре после возвращения Эльпидио в Рим Парижский парламент призвал народ к мятежу, пообещав награду в пятьдесят тысяч скудо тому, кто убьет Тривеллино. В январе 1649 года, когда войска повстанцев осадили Париж, Мазарини мобилизовал верную ему армию и сумел оказать сопротивление, но уже в следующем году вынужден был бежать за границу, а королева Анна с королем Людовиком – на другой конец страны. Хотя термин «фронда», которым французы обозначают ту эпоху, звучит довольно легкомысленно[83], эти события вылились уже не просто в бунт, а в самую настоящую гражданскую войну. В Париже стреляли, убивали, лилась всамделишная кровь. В бою у въезда в Сент-Антуанское предместье погиб Паолуччо Манчини. Ему было всего шестнадцать.

На записку Эльпидио, извещавшую о его приезде, я ответила, приложив ключи от склада. Если ему нужна женщина, пусть найдет шлюху, я туда возвращаться не собиралась. Через пару недель мне прислали шкатулку, и в ней замо́к – блестящий, только что сработанный кузнецом. Слов в записке оказалось немного: «Только тебе, душа моя, владеть ключом от моего сердца».

В каретном сарае палаццо Веккьярелли, в дальнем углу, укрывшись за снятыми с петель воротами, стоял предназначенный к разборке экипаж: с него