Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Кузен, напротив, все три года правления проявлял исключительное благодушие. Порой я гадала, не ему ли обязана успешным прохождением первого тура, не он ли приберег женщину для последнего заседания Академии, которую возглавлял. Прежде мы не встречались, и теперь его водянистые небесно-голубые глаза с интересом вглядывались в мое лицо. Судя по документам, испытание должна была держать тридцативосьмилетняя женщина. Я же выглядела лет на пятнадцать моложе. Высокая, хрупкая, в шелковом платье сине-зеленого оттенка, обтягивающем, словно перчатка, волосы разделены надвое безупречным пробором и собраны на затылке: не матрона, но и не монашка. Рутилио шепнул мне, что фламандец увивается за каждой юбкой, собственную мать готов в постель затащить: через это и состояние промотал, и карьеру почти загубил. А мой зять ему потворствовал. На фоне чужого распутства его собственное казалось не столь заметным.

Корзина с фруктами, Мадонна с младенцем, два святых лика, портрет Кьяры и пейзаж. Картины на меди, бумаге и холсте, одна лишь Мадонна вышита на шелке. У стены, облицованной драгоценным мрамором самых разных цветов, мне устроили небольшую выставку – наглядный пример того, как виртуозно можно жонглировать жанрами. Ню и зарисовок с натуры я не представила: анатомия всегда была моим слабым местом. Я принимала это как данность, врожденное ограничение, клеймо женской природы. Нам, женщинам, запрещалось изучать обнаженные тела. Только у Джентилески была такая возможность. Но она дорого за это заплатила.

Оценка предполагала литургическую торжественность обстановки. Секретарь особо отметил это в высокопарной речи о высокой миссии живописи – благороднейшего из механических искусств, несомненно достойного встать в один ряд со свободными искусствами, – и о нравственных принципах художника. Отзывы о моем образе жизни были превосходными, в них особенно отмечалась божественная милость, оказанная мне Пресвятой Девой. Слава о моей добродетели, подытожил Нери, в сочетании с заслугами как художницы делают меня достойной членства в Академии Святого Луки. Комиссия единогласно приняла положительное решение. Добро пожаловать в сей благородный круг, синьора Бриччи.

Я поблагодарила комиссию, пообещав, что непременно докажу свою состоятельность. По правде сказать, нависавшие над нами работы предшественников – стены крипты были превращены в галерею – меня пугали. Тициан, Рубенс, «Мадонна святого Луки» Рафаэля: невозможно и представить, что отныне мы с этими гигантами принадлежим к одной семье. Теперь мне предстояло написать автопортрет и преподнести его в дар Академии: таков был долг каждого члена. Я чувствовала, что мне это не под силу, да и разглядывать себя не любила. Впрочем, Дандини, с сосредоточенным видом сидевший на лавке в первом ряду, свой автопортрет тоже еще не сдал.

Посредственность таланта Рутилио чуть поуменьшила мою радость. «Кого только теперь в Академию не принимают: даже самых паршивых овец», – с досадой посетовал Базилио, узнав, что ему отказали. Тем не менее мой брат собирался обратиться к нотариусу, утверждая, что полностью соответствует требованиям, а отказ – всего лишь следствие грязных интриг (за последние годы он успел поругаться с несколькими членами комиссии). Он, мол, подобного обращения не потерпит – правда, сказано это было исключительно из упрямства, поскольку Базилио всегда считал академиков сборищем торгашей, готовых предоставить членство первому попавшемуся спекулянту, лишь бы им заплатили: невеждами, которые столь мало смыслят в искусстве, что хера от молитвы не отличают.

«Точно лакеи на запятках кареты очередного главы! За самые затхлые идеи, самый рвотный конформизм грудью встанут! – вещал он. – Теперь еще это ничтожество Нери повсюду раструбил, что ограничит прием, ужесточит критерии отбора… Да только после драки кулаками не машут! Сборище алчных ретроградов – вот во что превратилось братство художников, которым грезил Федерико Дзуккари!»

При всей своей искренности Базилио явно кривил душой. Как святой Павел, который, упав с лошади, заявил, что просто слезал с седла, мой брат презирал всех этих ретроградов в пышных париках – и одновременно хотел стать одним из них. «Ну да, теперь ты можешь подписываться “художница Академии Святого Луки”. Так и что с того? Это никакое не достижение, тебе просто дали право участвовать в забеге. А уж куда бежать – решай сама».

И мой спорщик-брат был прав. Цех, в который я вступила, в самом деле являл собой сборище спесивых интриганов, добившихся успеха лишь милостью властей предержащих. И все же в тот день я была счастлива – за себя и за грузного, совершенно вымотавшегося мужчину рядом. Альбина была не единственной, кто потерял уже четверых детей, но Дандини так и не позволил себе их оплакать. Он всегда демонстрировал уверенность в силе божественного Провидения и в том, что в итоге его семя будет процветать.

И все-таки однажды я видела, как он рыдает у себя в кабинете, прижимая к губам чепчик Массимо. На полу валялся пустой винный бочонок, а сам Дандини был настолько пьян, что даже не заметил моего присутствия. Я подняла выпавшие из альбома листы, но к тому времени багровые пятна уже непоправимо испортили рисунки. Впрочем, Рутилио было все равно. Работа никогда не приносила моему зятю удовлетворения. Тем более что всего год назад за росписи университетской церкви ему заплатили меньше, чем простому каменщику.

От резиденции Академии у подножия Капитолийского холма до нашего дома было больше мили. И все же в тот теплый июньский вечер мы решили пройтись. Солнце уже закатилось за Яникул, но жаркие розоватые лучи по-прежнему освещали античные колонны, стены, руины и купола римских церквей. Красота нашего тысячелетнего города тронула меня, будто и я сама была к ней как-то причастна. Теперь я чувствовала, что и впрямь на многое способна, что могу придать ему новое очарование.

«Тебе следует быть немного заботливее, – начала я. – После каждых родов Альбине становится все труднее прийти в себя. В прошлом году она забеременела через месяц!» Резко остановившись, Рутилио прижал меня к садовой ограде. Кончиками пальцев он ласково погладил мои губы, потом зарылся лицом в розы, подаренные мне в Академии: монументальный букет, достойный того, чтобы быть увековеченным. Что, собственно, Нери и посоветовал, вручив его мне. Он считал, что именно для такой живописи я и создана. Цветы и дети – только в этом женщины могут не только потягаться с мужчинами, но и превзойти их. Я же с самого начала возненавидела мягкость этих лепестков. Я мечтала о камне, а букет хотела швырнуть в сточную канаву. «Эх, Плаутилла, Плаутилла, – вздохнул Дандини, – не учи меня любить жену».

На углу с палаццо Саккетти я заметила Муцио, племянника Рутилио, который служил у него подмастерьем. Вне себя от волнения, тот сообщил, что искал нас с дядей у Капитолия, но мы, очевидно, решили прогуляться. «Пойдемте скорей, синьора Плаутилла, и велите вашей матери подготовить Джустину и Маргериту.