Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Весной 1656 года все только и говорили о Кристине Шведской. Она была главной темой пересудов придворных и лакеев, кардиналов и художников – в курии, на конюшне и в остериях. Одно упоминание ее имени вызывало волнение и трепет. Каждая деталь, от одежды до вкусов в еде, музыке и искусстве, от разговоров до манеры ездить верхом – в мужском седле! – казалась свежей, обескураживающей, неслыханной. Принцесса, отвергнувшая брак, судьбу и роль, отведенную ей по рождению, единолично решившая участь своего королевства – и собственную. Женщина, которая рассуждала по-мужски и сорила деньгами не хуже самого папы, вызывала уважение даже у тех мужчин, кто не склонялся ни перед одной женщиной, кроме разве что собственной матери (и то не всегда). Ничего подобного Рим и представить себе не мог.

«Вот бы познакомиться с королевой Кристиной!» – вздохнула я. Забравшись в нашу карету, мы растратили то немногое время, которым располагали, на вычерчивание пилястр, подпиравших лоджию. Эльпидио не желал видеть их ни современными, ни старинными, ни легкими, ни строгими. Я же пыталась убедить его, что нарисованные им пилястры вообще никуда не годятся. Как говорится, схлестнулись. Пальцем на запыленном стекле я исправила размеры основания, набросала расчет веса черепицы. При виде цифр он сразу сник: даже волос моих не распустил.

«Может, подыщешь способ меня представить?» Сам Эльпидио уже видел королеву, хотя за светской кутерьмой, царившей в палаццо Барберини, так и не смог к ней подойти. «Она молода, но менее привлекательной женщины во всем городе не сыщешь. Если, конечно, ее вообще можно считать женщиной, поскольку она больше смахивает на гермафродита, хотя и утверждает обратное, – скривился он. – Слишком крупный нос, рыбьи глаза, вечно поджатые губы: даже самый льстивый придворный – и тот не обнаружит в ней ни капли очарования». Впрочем, хваленого ума Эльпидио тоже не заметил.

«И потом, зачем тебе вообще с ней встречаться?» – подозрительно спросил он, переводя разговор с нее на меня. Для аббата Бенедетти существовала только одна королева – Анна Австрийская, мать Людовика XIV. Эта, другая, стала уколом его тщеславию. Шведка была крайне разборчива. Имени Мазарини этой испанофилке оказалось недостаточно, чтобы аббат вызвал у нее хоть какой-то интерес. «Не забивай себе голову несбыточными химерами, – советовал Эльпидио. – Уж конечно королева Кристина не станет покупать у тебя картины. Из Пражского Града, замка императора Рудольфа, она вывезла Тициана и Рафаэля, а Бернини заказала спроектировать носилки, в которых отправилась в Рим. Тем более не стоит предлагать королеве писать ее портрет: она настолько уродлива, что тебе в жизни ей не угодить. И к тому же злейший враг женственности. Женщины ей скучны. Она даже принцесс не принимает, а если все-таки приходится, старается унизить их, сажая на одну, две или три подушки, в зависимости от положения. Однако общество предпочитает мужское. Забудь о ней». Произнося эту тираду, Эльпидио улыбался. Мысль о том, что мне никогда не приблизиться к этой эксцентричной женщине, его успокаивала.

Строители успели лишь вскрыть водостоки и снять старую крышу, чтобы отделить битую черепицу от годной к повторному использованию, когда, заглядевшись на один любопытный домик по виа ди Монсеррато, я вдруг заметила необычайно крупные буквы указа на стене соседней церкви. Возле него уже собралась толпа, до странности безмолвная. Я подошла ближе. Губернатор Рима под страхом смертной казни приказывал отыскать и задержать нескольких человек, замеченных парой дней ранее в остерии в квартале Монте-Фьоре. Это было 24 июня.

«Умеете читать, синьора? Что все это значит?» – спросил кучер из палаццо Роччи, нервно почесывая бороду. «Значит, что чума, в апреле опустошившая Мальту, а в мае – Неаполь, добралась и до Рима», – ответила я. «А где это Монте-Фьоре?» – встревожилась торговка клубникой, крестьянка из Неми, едва пришедшая в город. С тех пор, как в Неаполитанском королевстве объявили эпидемию и граница между двумя государствами закрылась, все ворота в Аврелианской стене были заперты. Осталось всего пять, но желающим их миновать предстояло подвергнуться тщательному досмотру. Рим был практически в осаде, и торговке пришлось сделать длиннейший крюк до самых ворот Святого Павла. «Монте-Фьоре – неподалеку от порта Рипа, у церкви Святого Хрисогона. На том берегу реки, в Трастевере», – объяснила я, вздохнув с облегчением. Трастевере казался мне тогда бесконечно далеким.

«Никакая это не чума, – успокоил меня Эльпидио, услышав новости. – Я уже в курсе. В начале месяца в этой остерии заболел некий Антонио Чоти, торговец рыбой, приехавший из Неаполя, – кажется, он там кого-то убил. Эти четверо высадились в Неттуно с несколькими коробами товара, подкупили солдат из башни Святого Иоанна. Похоже, женщина и один из мужчин умерли еще по дороге, не добравшись до Рима. Третий, матрос, скончался от подозрительной хвори, поэтому торговца рыбой немедленно доставили в больницу Святого Иоанна, но излечить не смогли. Однако врачи, осмотревшие труп, тревожных знаков не обнаружили».

«Но как же трактирщица из Монте-Фьоре? – спросила я. – Кухарка банкира Вивальди слышала, будто она тоже заболела, и на правом бедре у нее вспух карбункул, а после слегла мать, что за ней ухаживала, и обе скончались. К ним еще ходила родственница, живущая по эту сторону реки, но где – неизвестно: может, как раз в нашем квартале Понте. Так вот, с тех пор она словно в воду канула. Может, ее и искали сбиры?» Эльпидио лишь невозмутимо пожал плечами: его источником информации был приятель-священник, такой же бенефициар святого Петра, как и он сам, служивший у Барберини секретарем по прошениям. Тем более что кардинал Франческо числился титулярным пресвитером церкви Святого Хрисогона и духовным пастырем Трастевере, а значит, сильнее прочих был заинтересован в том, чтобы узнать правду. Это не чума, заверил аббата приятель.

«А шелковый бант? – не унималась я. – Кружевница с пьяцца Сфорца шепнула моей матери, что жена торговца рыбой – который потом умер в больнице – перед отъездом из Неаполя подарила ему кольцо и шелковый бант: мол, через этот шелк он и подхватил чуму». «Удивляюсь я тебе, Аристотель! – упрекнул меня Эльпидио. – С каких это пор ты слушаешь болтовню прислуги?»

«И вовсе это не болтовня, – с досадой возразила я. – В шелке-то все и дело. У нашего жильца, поверенного Северини, был знакомый веерщик с виа делла Скрофа. Так тот держал в лавке, что за португальским подворьем, два ящика шелковых вееров, прямиком из Неаполя. И умер». «Что за нелепость! – выпалил Эльпидио. – Чума – это кара Божья, как она может передаваться через веер или шелковый бант?»

«Даже каре Божьей нужны средства, чтобы распространить эпидемию, – возразила я. – В наказание евреям Господь послал змей,