Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

поздно. В конце концов Джустина начала считать Дандини докучливым чужаком и возмущалась, если мы ссужали ему деньги, которых он не возвращал, зато растрачивал так же легко, как приданое Альбины. Каждые двенадцать месяцев Рутилио перебирался на новое место, волоча за собой вечно беременную жену, хнычущих малышей и все более потрепанный скарб. Год от года он становился лишь беднее, в то время как наша жизнь, напротив, шла в гору.

Порой меня мучает совесть, что я не поручала ему работы, даже когда могла. Что, как прежде Борромини, прятала от него рисунки: Дандини запросто мог их продать или выдать за свои, чтобы потом тянуть деньги с потенциальных клиентов, а разбрасываться заказами я не собиралась. В 1470-х, когда я была на вершине славы, а он – на грани краха, мне и вовсе стало неловко упоминать новым покровителям о нашем родстве, и я старалась его избегать.

Он всегда жил по соседству, год или два и вовсе в одном доме с нами, и я частенько видела его близ остерии «У мертвой головы» горланящим песни в компании каменщиков с близлежащих строек. Опустившийся, небритый, с мутным взглядом, некогда привлекательное тело раздалось, погрузнело: развалина, а не человек.

Выйди я за него, кончила бы так же, как он сам. Внезапно скончавшись в 1679 году, Рутилио оставил Вирджинии лишь долги, детей и ни единого скудо на заупокойную мессу: хоронили его – бесплатно, из милости – во флорентийской церкви, без молитв и песнопений. И все же я едва ли не с грустью вспоминаю день похорон Альбины, мощное тело Дандини, способное любить лишь необузданно, бездумно, зато преданно, и его собачьи глаза, когда он просил меня выйти за него замуж. Конечно, я предпочла бы кого-нибудь получше. Но иногда мне просто хотелось быть чьей-то женой.

20 декабря 1655 года Эльпидио объявил, что намерен позволить себе удовольствие приобрести небольшой дворец, достойный аббата: ведь рано или поздно аббатство ему даруют. Разве не купил Мазарини кардинальский дворец еще до того, как получил вожделенную шапку? Он поступит так же.

Правда, приобрести дворец Эльпидио не удалось. Вернувшись из Парижа, он и впрямь перебрался в район побогаче, поселившись в очаровательном домике, втиснутом между церковью Святого Иоанна Эгинского и палаццо Роччи, что в самом конце виа ди Монсеррато, как раз перед тем, как она сливается с виа Джулия, – престижной части квартала Регола, где обитали одни только кардиналы, банкиры да обладатели самых доходных должностей в курии. Однако жилье Бенедетти пришлось арендовать: здание принадлежало монахам-госпитальерам, и даже после смерти синьора Андреа – наступившей четырьмя годами ранее – и получения долгожданного наследства аббат так и не смог его заполучить.

Домик, на вид такой симпатичный, оказался довольно запущенным. Сквозь расшатавшуюся черепицу в комнаты третьего этажа проникал дождь, раскисшая штукатурка отслаивалась, двери и оконные рамы прогнили, сад зарос, а в дымоходе не было тяги. В конце октября Эльпидио начал ремонт, но рабочие сразу предупредили, что закончат только через год. Впрочем, предполагаемые расходы, и весьма значительные, его, похоже, не беспокоили. Когда я спросила, откуда он возьмет деньги, Эльпидио, усмехнувшись, повторил любимую фразу Мазарини, который, не отдав прежних долгов, уже посылал его набрать новых: «Щедрому само небо – казначей»[85]. «Там, где знать не чтит своих долгов, простолюдин мигом оказывается в тюрьме, – заметила я. – Что ж, обещаю носить тебе апельсины».

Я запомнила дату, поскольку она совпала с сенсационным событием – прибытием королевы Швеции Кристины, после отречения от престола, от веры и обращения в католичество явившейся в Рим, словно заблудшая овца, отыскавшая пастыря. По крайней мере, так это подали нам. Папа Памфили скончался при полном безразличии народа, который никогда его не любил, и приспешников, которые мигом от него отвернулись. Несмотря на несметные богатства папы, никто из родственников не пожелал присутствовать на похоронах, и стремительно разлагавшееся тело десять дней пролежало в темном чулане, в закутке кишащей крысами семейной церкви на пьяцца Навона. Возможно, именно поэтому преемник Иннокентия X, Фабио Киджи, несмотря на молодость и крепкое здоровье, сразу после избрания велел соорудить себе гроб и пристроил его под матрасом.

Люди искусства сразу оценили выбор кардиналов Священной коллегии: новый папа ничего не смыслил в политике и дипломатии, зато, как поговаривали, был архитектором-любителем, мечтавшим перестроить Рим, сделав его столь же прекрасным, как во времена императоров, с просторными улицами и площадями, с великолепными видами – иначе говоря, превратить в современную столицу. Ему хотелось разрушать, ниспровергать – и возводить новое. И мы были уверены, что слово не разойдется с делом. Папа взял себе имя Александр VII. Именно он стоял за обращением королевы Кристины, а после, спустя всего шесть месяцев после избрания, с невиданной пышностью принимал ее в Риме. Весть о том, что ради католической веры королева отреклась от престола, взбудоражила придворных и пробудила воображение черни. Папа желал сделать ее приезд как можно более запоминающимся, ведь триумф королевы должен был приумножить славу Вечного города.

Он поручил Бернини перестроить ворота Порта дель Пополо, под которыми должен был проехать кортеж, и выбить на них надпись, которая навсегда засвидетельствует это событие. Велел всем, кто проживал вдоль пути следования королевы в Ватикан, а после банкета в ее честь – из Ватикана в резиденцию, прекратить всякую деятельность, закрыть конторы, суды и лавки, убрать с дороги кареты и повозки, расчистить улицы, украсить стены домов гобеленами, а окна – портьерами или дорогими тканями. В среду на заходе солнца жители улиц от Борго Ново до палаццо Фарнезе должны были выставить в каждом окне по фонарю: нам даже пришлось послать слугу, Джузеппе, их купить.

Заразившись общим воодушевлением, моя племянница Джустина вышила имя последней королевы династии Васа на синем бархатном покрывале и трижды бегала на улицу, чтобы проверить, читается ли оно. За общей суетой одна я хранила напускное безразличие, поскольку тогда еще не знала королевы, лишившейся трона, и не понимала, чего она ищет в Риме. Будь моя воля, я бы вообще сбежала из города. Однако любопытство взяло верх: заслышав все приближающийся грохот колес, ржание лошадей и приветственные крики, я выглянула в окно и увидела, как кортеж тянется обратно в палаццо Фарнезе, где разместилась Кристина Шведская. По такому случаю прямо поверх фасадов, покрыв их от мостовой до самых карнизов, были развернуты картины, гербы и картуши. Улицу запрудили кареты, верховые, пажи, трубачи и ликующая толпа. Сама Кристина, одетая довольно просто, в высокой шляпе на мужской манер, восседала в синем паланкине, который несли папские слуги. Белые свечи, поднятые слугами едва ли не к небу, освещали ее фигурку – крохотную, но величественную. Глаз она