Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Альбине исполнилось сорок три, но выглядела она ровесницей матери. От дерзкой красоты не осталось и следа. Бремя ответственности, горе и беременности иссушили ее. Изможденное лицо, потрескавшаяся кожа, тонкие, как прутики, руки: один лишь живот под влажной, сбившейся кроваво-красной простыней высился холмом. Растянувшись на смятой постели, она походила на утопленницу, готовую к вскрытию на анатомическом столе. На мою улыбку сестра не ответила.

Роды для нее уже давно перестали быть праздником. За десять лет Альбина одного за другим потеряла четверых детей. Андреа, Космо, Массимо и Теодора: все они умерли в возрасте нескольких недель, пары месяцев, в лучшем случае доживали до первого дня рождения. «Должно быть, это со мной что-то не так, – сказала она мне в ноябре, в день похорон Теодоры, своей третьей дочери, прожившей всего восемь месяцев. Альбина похоронила малышку, не проронив и слезинки. – То ли сердце у меня каменное, то ли душа проклята: я приношу их в этот мир только для того, чтобы они умирали».

Осознав новую беременность, она призналась мне, что хочет вытравить ребенка из своего чрева и бросить в Тибр. «Я объедаюсь ядовитыми грибами и травами, чтобы вызвать спазмы, выдавливаю его из живота скалкой, ковыряюсь внутри спицами… А толку? Он пустил во мне корни, сосет мою кровь, пожирает меня… И все напрасно: этот ребенок тоже умрет».

«Прошу, не богохульствуй, ты ни в чем не виновата, – прошептала я, пытаясь скрыть за объятиями дрожь, которую вызвали во мне эти слова, но Альбина отстранилась, не в силах выносить чужих прикосновений. – Всякий раз врачи говорили, что на то есть клиническая причина, укус, бронхит, оспа, – пыталась я вспомнить все, что знала из медицины. – Дети не так защищены от болезней, они более хрупкие, чем мы. И потом, ведь это неправда: Джустина выросла крепкой, да и Маргерита еще ни разу не простыла». Ее второй дочери через месяц должно было исполниться пять: по статистике, она была уже практически вне опасности.

«Повезло тебе, Плаутилла, – перебила она дрогнувшим от ехидства голосом. – Подумать только, как же я тебя жалела, как обвиняла нашего покойного отца в жестокости за то, что он не желал искать тебе мужа! “Ты приносишь ее в жертву собственному эгоизму”, – изводила я его едва ли не до самых последних дней. А в итоге все лучшее досталось именно тебе. Тот, у кого нет детей, не знает настоящей боли».

Я хотела объяснить ей, что хочу ребенка. Что порой чувствую, как он заполняет полости моего тела, как держу его на руках, вдыхаю его запах, утешаю, кормлю, разговариваю с ним, ращу, пересказываю все, что знаю, отдаю все, что имею… Что я не могла себе этого позволить. И уже никогда не смогу. Что с каждой новой луной я рыдала от того, что жизнь проходит впустую, растворяясь в этих регулярных, неумолимых потоках крови. Но Альбина ничего обо мне не знала, а я не могла больше выносить несчастную завистницу, в которую превратилась моя сестра. Она стала совсем чужой.

И вот теперь она лежала в постели: седые волосы разбросаны по подушке, босые ноги торчат из-под простыни, будто у покойницы. Повитуха, вдова Марта Фантес, видя, что роженицу беспокоят крики младенца, обмыла его теплой водой в тазу и велела Джустине держать покрепче, прижав к столешнице, а сама ловкими, умелыми пальцами обработала пуповину. Сестра даже не обернулась, а когда Джустина восхищенно повторила, что пипирка у малыша совсем как у писающего мальчика, не выказала ни малейшей радости. Дандини выбрал для сына имя Филиппо; Альбина сказала, что ей все равно, пускай хоть в честь демона-искусителя называет, итог один.

«Я иду держать испытание в Академию Святого Луки, – сказала я ей. – Сами звезды сошлись ради нас. “Давай вместе воплотим в жизнь то, для чего рождены” – помнишь? Как мы хотели, так и получилось».

«Не стоит воплощать свои мечты, – бросила она, смерив меня недобрым взглядом. – Когда понимаешь, что ошиблась с желанием, уже слишком поздно». «Если меня примут, мое имя внесут в реестр, – продолжала я, сделав вид, будто не расслышала. – Плаутилла Бриччи, дочь Джано-матрасника: можешь поверить? Жаль, отец не увидит…»

«Главное, что увидишь ты, – хмыкнула Альбина. – Ты – не он, ты куда лучше. Бриччо в Академию так и не приняли, даже когда главой был его учитель. Ты попала туда не за его заслуги, а за свои собственные. И никому не обязана тем, что имеешь: ни влиянию семьи, ни отцу, ни Рутилио, ни Кортоне, ни Романелли. Если ты и заслужила покровительство мужчин, то уж никак не распластавшись под ними на матрасе. А это большая редкость, которой вполне можно гордиться. Тебе выпали слабые карты, но ты удачно их разыграла – и наконец выиграла. Для тебя это важный день».

«И для тебя, Альбина, – ответила я и, присев на край кровати, утерла ее взмокший лоб. До лета оставалось еще три недели, но жара уже стояла невыносимая, кожа сестры едва не горела, и я решила ее приободрить: – Филиппо – пухлый маленький ангелочек, настоящий бутуз, и лягается, как бычок. С ним все будет в порядке». Альбина, не взглянув больше ни на меня, ни на новорожденного, отвернулась к стене.

«Уходи, Плаутилла, – пробормотала она. – Вдове Фантес нужно меня зашить: этот маленький ангелочек изодрал мое чрево как тряпку. Потом приложить его к груди, учить сосать… Это все женские штучки, ты в них не разбираешься. Ступай к своим художникам, пускай они тебя хвалят. Подыщи для себя уголок в истории. Здесь тебе не место».

В крипте Святых Луки и Мартины – где с тех пор, как Пьетро да Кортона закончил строительство церкви, размещалась Академия, – я оказалась единственной женщиной в окружении мужчин среднего возраста, одетых в черное: все с пышными бородами и двойными подбородками, в кудрявых париках и тугих белоснежных воротниках. Даже представив исключительно те работы, что одобрил и лично отобрал для показа Пьетро да Кортона, я чувствовала себя хрупкой как стеклышко. Немного успокаивала лишь массивная туша зятя, запах его взмокшей кожи, резкий, почти животный, хотя Рутилио щедро оросил себя розовой водой.

Фламандский художник Луи Кузен, покидающий пост главы Академии, вручил папку с моими рисунками и набросками главе новому, Пьетро Мартире Нери. Последний, ученик великого мантуанца Доменико Фетти, сразу показал себя человеком разборчивым – даже чрезмерно для столь скромного дарования – и объявил, что Академию ждут большие перемены: строгость, строгость и еще раз строгость. Отныне к членству будут допускаться лишь те художники, скульпторы и архитекторы, чья ценность для искусства не вызывает сомнений. Услышав это, мы с Рутилио прыснули