Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

натыкались, других звуков мы не издавали, да и эти чуть слышно, из опасения, что кто-нибудь услышит. Шум, проявления удовольствия, радости строжайше запрещались. Говорить было позволено только нашим телам.

Эти мгновения, сегодня будто нанизанные на единую нить воспоминаний, в действительности не имели между собой связи. Они повторялись нерегулярно, всегда одинаково и всегда по-разному, не сливаясь, а скорее взаимно отталкиваясь. Их ожидали с тревогой и даже смятением, но переживали так ярко, что совершенно выматывались. Мы оба рисковали в одночасье потерять все, а никакой выгоды не извлекали, поскольку тогда ничем не могли быть полезны друг другу.

Эльпидио тешил себя иллюзией, что могущественный хозяин обеспечит ему светлое будущее – пока непредсказуемое, – которого хватит и на мою долю. Но мир богатства и привилегий рухнул, как колокольня базилики Святого Петра, и аббат, оставшись с грудой камней, никак не мог понять, что с ними делать дальше. Будучи агентом кардинала, считавшегося при дворе злейшим врагом папы, он столкнулся с необходимостью выживать в среде, которая в одночасье стала ему враждебной, я же – в той, что была враждебной всегда.

Его слепая преданность Мазарини и моя репутация добродетельной непорочности – вот и все, в чем крылась наша надежда на светлое будущее, если оно вообще нас ожидало. Мы рисковали всем, лишь бы немного побыть рядом. Вот почему наши встречи всегда были будто в первый и последний раз. И расставались мы с болью в сердце, перерастающей в физическую, невыносимую.

Как-то он рассказал мне о своем брате, Гауденцио. Много лет назад сестра Евфразия упоминала о нем: я знала, что Гауденцио, мой ровесник, принял постриг в монастыре Святого Онуфрия на Яникуле, принеся себя в жертву Эльпидио, как это сделала и она сама. Однако впоследствии ни брат, ни сестра о нем не упоминали: у тех, кто посвятил себя Богу, кто затворился в монастыре, истории не бывает.

Особой привязанности к младшему брату Евфразия не проявляла: когда она вступила в общину Святого Иосифа, тот был еще ребенком. «Гауденцио меня шантажирует, – признался Эльпидио, словно я все это время была в курсе дела. – Что за презренное существо! Всегда меня ненавидел. Однажды ударил кулаком в лицо, сломал нос, а ведь ему было всего десять! Хотел изуродовать, чтобы никто и никогда не сказал, что мои черты правильнее, чем у него. Отцу следовало не Господу его вверять, а в каталажку упрятать!»

Так я узнала, что Гауденцио Бенедетти еще в 1640 году бежал из монастыря во Францию, желая поступить на службу к Мазарини, которого затем ограбил или обманул – в общем, совершил целый ряд непотребств. И теперь поклялся вернуться из Венеции, где нашел убежище, обратно в Рим, чтобы вступить во владение тем, что почитал своим: долей отцовского наследства. «Имел наглость написать мне, что подаст в суд! – продолжал Эльпидио. – Уж не знаю, под каким предлогом. Может, шпионит за мной – он на такое способен. Надо бы, конечно, нанять убийцу. Но тем самым я лишь уничтожу собственную жизнь – к его несказанному удовольствию».

«Но что он может сделать?» – удивленно спросила я. «Отобрать все, что у меня есть, – вздохнул Эльпидио. – А ничего другого ему и не нужно». Он был настолько встревожен, что я даже не пыталась взывать к разуму. На мой взгляд, ничего странного в этом не было: ведь до сих пор именно Эльпидио отбирал у брата все, что тот имел. Вполне можно было попытаться договориться.

Невзирая на расстояния, Гауденцио Бенедетти стал поистине дамокловым мечом, нависшим над головой Эльпидио. Но не только: я видела в нем пример и – как это ни парадоксально – путеводную звезду, живое доказательство того, что, последовав примеру брата, Эльпидио может отринуть черную сутану. Тем более что Иннокентий X в миротворческом порыве скоропостижно и весьма неожиданно закрыл дело Барберини: уже в сентябре 1646 года они вернули себе все былые привилегии.

Впрочем, положение самого Эльпидио нисколько не улучшилось. Мазарини, слишком активно засветивший его в антииспанской партии, теперь пытался примириться с папой и потому запретил своему агенту вмешиваться в политику, оттеснив его на задний план. Умение жить при римском дворе – искусство весьма тонкое, и Эльпидио ему пока не выучился. Его ненавидели и поносили пуще прежнего. Никто не давал аббату аудиенций, и он, словно последний попрошайка, часами просиживал в приемной. А Великий пост 1647 года и вовсе встретил в таком унынии, что я поначалу обрадовалась, решив, будто он готов отказаться от этой бесперспективности. И начать другую жизнь. Со мной.

Но что бы тогда с ним стало? Чем мог он заниматься без протекции Мазарини и бенефиция святого Петра, гарантировавшего постоянный и регулярный доход? Разумеется, не писать, как хотелось бы самому Эльпидио, не преподавать, не служить адвокатом и не жить на доходы с ренты – поскольку отец, который, обойдя Евфразию и Гауденцио, оставил бедняге все, что имел, на самом деле скопил не так уж много. Мазарини требовал от него полного подчинения – и той жертвы, какую принес сам. Он бы никогда не позволил Эльпидио обзавестись семьей.

Впервые аббат попрощался со мной всего пару месяцев спустя. «Я уезжаю на рассвете, друг мой. Сундуки уложены. Прости. Франция ждет». Я набросилась на него с упреками: мол, мог бы сказать и раньше. «К чему лишний раз скорбеть? – едва не изумился Эльпидио, расшнуровывая мой лиф. – Это испортило бы нам несколько встреч, а ведь они столь драгоценны. Давай представим, что впереди лишь еще одна наша ночь. Побудем вместе, а после расстанемся, словно назавтра увидимся вновь».

Я пыталась сделать вид, будто ни о чем не подозреваю. Вообразить, что это не последняя наша ночь, а первая. Но когда – небо за окном уже начинало светлеть – он накинул плащ, пьеса вдруг оборвалась, и на меня во всей своей кромешной злобе обрушилась реальность. Брошенные женщины рыдают, заламывают в отчаянии руки, сыплют проклятиями. Порой они унижаются, предлагают компромиссы, готовы почти от всего отказаться – и почти ничего не выгадать. Я поступала так же.

«Возьми меня с собой, Ипсилон, – к собственному изумлению, взмолилась я. – Запиши служанкой: художницей, экономкой, камеристкой, кем угодно. Увези, увези меня отсюда! Я хочу узнать, что кроется за Аврелиановыми стенами! Хочу посмотреть Париж! Я и море-то видела лишь однажды! Да что там: ни единой реки шире Тибра! Холмы – только римские, поля – виноградники, что сразу за городскими воротами, горы – и вовсе на картинах! Я даже в Неаполе не была и ничего не знаю о мире…»

«Поверь, для меня не было бы ничего чудеснее возможности насладиться очарованием Франции вместе с тобой, – еле слышно пробормотал он. – Но я не могу. Это не увеселительная поездка, иначе я