Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

сняли гербы, оторвали статуэтки и украшения, но за то, чтобы закончить работу, никому из слуг монсеньора не заплатили. Больше он уже никогда и никуда не поедет. Я заметила его, когда исследовала палаццо, поскольку всегда питала страсть к сломанной, старой, бесполезной рухляди. Однажды утром мне удалось открыть дверцу и забраться внутрь. Было морозно, и от моего дыхания окошки, успевшие покрыться серой коркой пыли, немедленно запотели. Все исчезло: каретный сарай, палаццо, город. Я могла быть где угодно – даже посреди моря.

Этот экипаж стал нашим домом – нашим альковом, нашим кораблем. Не трогаясь с места, мы отправились во Францию, в совместное путешествие, для которого не нужно было никуда ехать. И снова начали встречаться.

О наших свиданиях никто не знал. Да, это было рискованно, но Провидение нас хранило. Как-то декабрьской ночью мы угодили в паводок на Тибре. Дождь лил уже не первый день, пьяцца Навона, пьяцца Сант-Андреа-делла-Валле и виа делле Боттеге Оскуре превратились в озера, ушли под воду виа дель Орсо, ди Рипетта и ди Тординона, но мы и представить себе не могли, что волны доберутся до нашего островка: эта часть квартала считалась «сухой». Однако потом стена сада, отделявшая нас от реки, с грохотом рухнула, мы вздрогнули от резкого толчка – и тут же вода, обломав дышло, сорвала экипаж с колес, перевернула, опрокинула и ударила о стену палаццо.

Кругом стояла кромешная темнота, мы ничего не видели, а слышали только этот жуткий плеск – и глухой рокот, мешавшийся с треском, скрипами и воплями. Вода, просочившись под дверцы, неуклонно поднималась: она уже добралась до окон. «Нас затапливает, так и утонуть недолго, – шепнул Эльпидио, выбив одно из них кулаком. – Надо выбираться».

Мы немедленно оказались в мутном потоке, где все вокруг – обломки дерева, мебели и инструментов, унесенных с мельниц, из домов и лавок, – осыпало нас градом ударов, от которых было не уберечься. Влекомые течением к сорванным с петель воротам, мы отчаянно цеплялись друг за друга. Вода, несомненно, разделила бы нас, не свяжи Эльпидио заранее наши запястья шнурком с кисточкой, оторванным от аббатской шляпы, тонким, но прочным, словно стальная цепь. Пока он затягивал узел, я подумала о заключенных: из тюрьмы на каторгу их ведут в кандалах, сковав попарно. Если суждено умереть, то пускай лучше так.

Сами того не сознавая, мы очутились далеко от палаццо. Поток вытолкнул, вышвырнул нас в переулок и тащил без остановки, пока на небольшой площади у ораторианской церкви в Валличелле волна наконец не схлынула. Течение сорвало с нас меха и платье, а с меня – даже нижнюю юбку; промокшее белье липло к коже. Мы были полуголыми.

Но не успели мы утешиться тем, что остались живы, пускай и с изрядно подмоченной репутацией, как осознали, что весь квартал запружен людьми примерно в том же положении. Тибр вторгся на первые этажи домов почти до самого палаццо Фарнезе, кое-где добрался и до вторых. Чтобы не утонуть, как крысы, жители виа Джулия прыгали из окон, едва встав с постели, такие же раздетые, как мы сами. Несколько домов обрушились. Мужчины и женщины отчаянно искали друг друга во мраке, выкрикивая имена близких.

В декабрьском наводнении 1647 года погибло множество людей, еще больше пропало без вести, и никто не обратил внимания на аббата и синьору в одной сорочке, чьи запястья были связаны: вода намертво затянула узел. По пояс в воде они брели в сторону холма Монте-Джордано, дрожа от страха и холода, но согреваясь мыслью о том, что когда-то именно тибрская вода бросила их друг другу в объятия. И теперь они втайне благодарили эту сварливую, капризную, неукротимую реку, что, вырываясь время от времени на свободу, вносила хаос в упорядоченный облик Рима.

Эльпидио не бросил своего господина, хотя изгнание кардинала оставило его без работы и дохода в тот самый момент, когда в Риме свирепствовал голод, а цены взлетели настолько, что все мы питались отбросами, некогда предназначавшимися для кошек. Вонял даже хлеб. Впрочем, финансовые дела самого Мазарини настолько расстроились, что ему в любом случае было не до забот об агенте. Однако именно в те месяцы, когда он скрывался в немецком городке, опасаясь, что местный архиепископ вышлет его во Францию, в руки врагов, когда размышлял в одиночестве и тоске о глубине той пропасти, в которую падал, Мазарини, успевший достигнуть высочайших вершин власти, понял, что может рассчитывать на преданность аббата Бенедетти. И, уверившись в способностях Эльпидио, впервые возложил на него крайне важную миссию: разузнать при дворе, а также непосредственно у Иннокентия X, какие права он обретет, приняв священный сан[84]. Мазарини беспокоило, не останется ли он без голоса на конклаве или у него все же будет право избирать нового папу.

Об этом мне в итоге рассказал сам Эльпидио, поскольку часы пустого ожидания в приемных и бесчисленные встречи в надежде покончить с этим делом – которые, учитывая скромность и назойливость аббата, было трудно устроить и еще труднее провести, – надолго нас разлучили. «Он что же, думает принять сан?» – спросила я. Мне и в самом деле было интересно, чем все закончится. Последует ли его примеру Эльпидио? Много лет назад он заявлял, что не желает этого, чтобы, если захочется, иметь возможность жениться. И не собирался жениться, чтобы, если захочется, иметь возможность принять сан. Эта неопределенность – присущая, как я теперь поняла, и его хозяину, и ему самому, – лежала в основе всей нашей жизни.

Потом кардинал вернулся в Париж, вновь обретя свои посты и имущество (правда, великолепный дворец успел лишиться всех произведений искусства). Священного сана он не принял. Как, впрочем, и аббат Бенедетти.

Рутилио пристроился к Борромини – архитектору, что перестраивал палаццо Памфили на пьяцца Навона. Иннокентий X опроверг пророчество моего зятя и сразу после избрания папой – возможно, под влиянием, а то и принуждением властной невестки, донны Олимпии, понукавшей понтифика, словно коня под седлом, – решил расширить фамильный дворец, присоединив к нему палаццо Теофили, как раз там, где прежде располагалась мастерская Матрасника. Однако Борромини также заканчивал строительство капеллы при «Сапиенце», и Дандини удалось устроиться в бригаду декораторов, занятых сводом этого небольшого храма. Несколько недель он провел на лесах, почти у самых звезд: золотил изображение Святого Духа во славе, а все остальное покрывал синей эмалью.

Франческо Борромини жил по соседству с нами: скромно, с одной служанкой, в доме без мебели, в окружении лишь картин и книг. Ворчливый, мнительный мизантроп, он был полной противоположностью кавалеру Бернини, который, впрочем, тоже его ненавидел, хотя и завидовал. Так, воспользовавшись техническими навыками Борромини при возведении балдахина Святого Петра,