Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Бернини заплатил сопернику сущие гроши и назначил на строительство университетской капеллы, чтобы держать подальше от дворцов Барберини, да и потом всеми силами старался ему навредить, подписывая заключения – порицающие архитектуру Борромини как заблуждение, ересь и дурновкусие, – которые сам же и выдумывал. Однако смерть Урбана VIII, поддерживавшего Бернини так же, как Юлий II поддерживал Микеланджело, внезапно предоставила скромному Борромини шанс заняться крупными проектами, а не крошечными, уединенными церквушками нищенствующих монашеских орденов, которые он возводил бесплатно. К юбилейному 1650 году Иннокентий X даже поручил ему перестроить базилику Святого Иоанна на Латеране.

Работодателем тичинец был требовательным и скрупулезным, возмущался неточностями, задержками и ошибками, придирался к Дандини и прочим мастерам. Будучи одним из тех архитекторов, кто учит каменщика пользоваться мастерком, штукатура – шпателем, плотника – пилой, каменотеса – долотом, печника – печью, слесаря – напильником, а художника – кистью, он, словно последний сбир, приглядывал даже за самыми простецкими задачами. Совершенно не интересуясь деньгами, пресекал воровство поставщиков и комиссионеров, приписывавшими лишние часы, а то и дни за невыполненную работу – весьма распространенный обычай на римских стройках, – на что другие архитекторы склонны были закрывать глаза, поскольку и сами такое практиковали. Борромини же, напротив, подавал жалобы и увольнял виновников.

Взрывной, как пороховая бочка, Дандини, привыкший защищать собственную честь шпагой, кулаками, а когда и кислотой, кротко сносил упреки, нападки и даже оскорбления архитектора. Он и представить не мог, что станет восхищаться столь честным и педантичным человеком, на которого сам походил не больше, чем день на ночь.

Чертежи университетской церкви Святого Иво он нам в конце концов принес. Чтобы скопировать эти несколько листов, пришлось их выкрасть, поскольку Борромини свои задумки никому не показывал: мол, чертежи – это его дети, а детей не гонят побираться по всему свету. План церкви строился на простых геометрических элементах: двух равносторонних треугольниках, складывающихся в шестиконечную звезду, символ мудрости. Фасад был вогнутым, а интерьер представлял собой игру ломаных линий, выступов и углублений, выпуклостей и впадин. Невероятно высокая, увенчанная куполом лантерна со спиральным пандусом (которую чернь с презрением считала отсылкой к шпилям готических соборов, а люди образованные – к Вавилонской башне) казалась Александрийским маяком, что высится над крышами Рима, распространяя свет истины. Она и в самом деле заканчивалась языками пламени, а уже над ними парил крест. Необычайно сложный проект, начерченный при помощи обычного циркуля – и настолько оригинальный, что у нас перехватило дыхание.

«Безумец», – воскликнул Дандини. Да, только безумец мог поместить нечто подобное внутри палаццо, возведенного Делла Порта, бросая тем самым вызов классицизму. Именно тогда, изучая эти до сумасбродности смелые чертежи, Базилио и решил стать архитектором.

Мой брат ни с кем не ладил. Обидчивый, склочный, он всех презирал и к своим тридцати двум годам повсеместно считался занудой, а не художником. Зарабатывать ремеслом мазилы-поденщика он считал унизительным и милые картинки для услаждения торговцев писать не соглашался. Он так и не смог смириться с тем, что встал в строй безнадежных посредственностей и ничтожеств. Искусство – не торговля, картина – не колбаса. Без внутренней искры художник подобен каменщику, которому платят за каждую пядь. Разум нельзя продать, красоту – купить, они даруют себя миру – или Богу. Базилио мечтал о покровителе, но понятия не имел, как его найти. Чертежи церкви Святого Иво сорвали шоры с его глаз.

«С картинами пора заканчивать, – убеждал он меня. – Зрители стали тупее баранов, сегодня писать может каждый. Картины больше ничего не значат. Все они одинаковы: пусты, назидательны – и бесполезны. Построив дворец, церковь, ораторий, ты, напротив, меняешь облик города, становишься его частью. Навсегда. Наша порода исчезает, Плаутилла».

В конце мая 1654 года посыльный из Академии Святого Луки сообщил, что мое заявление о приеме преодолело второй тур голосования. Теперь глава Академии, секретарь и комиссия намеревались подвергнуть строгой проверке мои заслуги как художницы и оценить личные качества. Испытание было назначено на 1 июня.

«А для моего брата Базилио сообщений нет?» – с сомнением уточнила я. Посыльный порылся в пачке писем, которые доставлял по всему городу, и покачал головой: нет, для квартала Понте синьоры академики вручили ему только одно письмо – синьоре Плаутилле Бриччи.

Известием я делиться не стала, словно это был какой-то постыдный секрет, а не цель, к которой я шла годами. Но почему отвергли Базилио? Мы вместе собирали документы, вместе подавали заявления. За обедом, сидя напротив брата, я пыталась укрыться за исходящей па́ром чечевицей, чтобы только не смотреть ему в глаза. Джустина заметила, что я вся дрожу. Именно племянница отвечала теперь в нашей семье за баланс интересов. Она наблюдала за нами, вмешивалась в наши споры и, несмотря на свои четырнадцать, всегда ухитрялась подобрать нужные слова. Но когда она спросила, что меня беспокоит, я вынуждена была смолчать.

Первым, кому я доверилась, стал Рутилио. Я застала его в кабинете: сидя за столом, он рисовал в альбоме головки херувимов. Считаные дни оставались до рождения их с Альбиной седьмого ребенка. Он надеялся на быстрые роды без осложнений, на рождение здорового мальчика. Последний, Массимо, прожил всего два месяца. Рутилио громогласно поздравил меня, поскольку знал, как важен был этот шаг. Ему самому удалось добиться членства лишь в 1650 году, после многих лет упорных, но бесплодных попыток. Академию Святого Луки возглавлял тогда архитектор Джованни Баттиста Сориа: именно его мы повстречали в мае, в день сноса колокольни Святого Петра. Только поэтому Дандини и включили в бригаду, занимавшуюся отделкой лантерны в «Сапиенце». Новое звание гарантировало поддержку и работу, ведь благодаря булле Урбана VIII Академия имела право получать государственные подряды, распределяя их среди своих членов. Для меня же членство значило еще больше. Оно стало признанием моей значимости и самого моего существования, ведь женщины проходили отбор крайне редко.

«Могу я попросить тебя об одолжении, Рутилио? – спросила я, разглядывая нарисованную им ангельскую головку. Будь у него терпение и практика, Дандини, как и все флорентийские художники, стал бы замечательным рисовальщиком. – Сходи со мной в Академию. Женщинам не позволено самим себя представлять, а просить кого-то еще я не могу».

«Почему бы тебе не пойти с братом?» – удивился Дандини, оторвав уголь от бумаги. «Похоже, Базилио отвергли, и я не знаю, как ему об этом сказать», – пробормотала я. «О, я с радостью сыграю роль твоего мужа, – расхохотался Дандини, – только напомни заранее: придется накрахмалить воротник». «Постриги заодно и бороду, – усмехнулась я. – А то уже на троглодита похож».

Утром 1 июня Дандини не появился, поэтому я – встревоженная предстоящим испытанием и сердитая на его непунктуальность: так и опоздать недолго! – сама отправилась к ним домой. «Иду, иду! – послышалось из коридора. – У нас тут нечаянная радость.