Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

и над Римом она возвышалась всего несколько дней. Я в одиночестве двинулась по краю террасы. Пройтись по крыше базилики Святого Петра! Невероятно, просто ошеломляюще! От запруженной людьми площади внизу не доносилось ни звука. Улицы и переулки казались нарисованными, река – полоской гуаши, и даже сам Рим выглядел не более чем собственным макетом.

Чтобы добраться до пирамиды, пришлось влезть на колонну, что лежала опрокинувшись, словно поваленная бурей. С трудом удерживая равновесие, я протянула руку, чтобы потрогать фасад – деревянный, покрытый слоем гипса, – в попытке понять, как он собран, и вдруг мне на плечи обрушился град мелких камешков. Донесся неразборчивый крик. Следом с верхней площадки лесов рухнула глыба мрамора и с жутким грохотом, от которого я подскочила, разбилась прямо у моих ног, рассыпавшись облаком пыли, которое окутало, поглотило меня, и я исчезла, словно исполнив какой-то театральный трюк.

Ослепнув, раскашлявшись, я долго терла глаза. А потом увидела его. Он стоял всего в паре шагов, весь, от шляпы до носков туфель, в белой пыли, будто статуя. Меня он узнал не сразу: должно быть, я тоже показалась ему отлитой из гипса.

И вот мы глядим друг на друга, не веря своим глазам. «Это и впрямь ты?» – спрашивает Эльпидио, а я, протянув руку, касаюсь его лица. «Как похудел! – думаю я. – Ты здоров?» Он машинально оборачивается. Но тут облако рассеивается – и мы вновь становимся видимыми, словно актеры на сцене.

Он помог мне сойти с пьедестала, и мы, перебравшись через колонну, укрылись за толпой парящих херувимов. Не знаю, что они украшали, но изготовили их лучшие мастера Рима. Лишь много позже я узнала, что Эльпидио заглянул на крышу полюбопытствовать, нельзя ли предложить что-нибудь из этих останков Мазарини. Гипсовые статуи были весьма неплохи: кто знает, вдруг Иннокентий X, отчаянно нуждавшийся в деньгах, собрался бы выставить их на продажу.

Впрочем, теперь это не имело значения. Мы были вдвоем и, прижавшись друг к другу, укрывшись за окаменевшим вихрем перьев и крыльев, шептали наши тайные имена: Аристотель, Ипсилон, Аристотель, Ипсилон, – словно волшебные слова, способные преодолеть то, что нас разделяло. «Все эти годы, – пробормотал Эльпидио, отряхивая пыль с моих щек, – всякий раз, заходя в лавку возле твоего дома, чтобы купить ему перчатки, часы или средство от кариеса, я думал, где ты, чем занимаешься – и никак не мог отыскать. Как мне жить вдали от тебя, друг мой?» «Но как мне быть с тобой?» – ответила я.

Ответ был очевиден: увы, никак.

Наши дома разделяли лишь несколько переулков да громада палаццо Риччи, однако при свете дня это расстояние казалось ничуть не меньше, чем от Луны до Солнца. До заката Эльпидио устраивал дела Мазарини. Слишком бедный, чтобы позволить себе карету, пускай и подержанную, он носился, исполняя поручения хозяина, по нотариусам, купцам, банкирам, художникам, кардиналам, а себе не мог уделить даже минуты. И домой возвращался лишь для того, чтобы поужинать со своими стариками: да-да, он по-прежнему жил с родителями.

Наспех допив последний бокал, аббат удалялся к себе и садился разбираться с корреспонденцией. Мазарини он писал по меньшей мере раз в неделю, накануне отбытия в Париж очередного курьера, или даже чаще, если кардинальские дела того требовали. Однако порой неделя выдавалась спокойной, и тогда Эльпидио, отпустив слугу и любопытную служанку, посылал секретаря повесить на ворота винного склада, занимавшего весь первый этаж палаццо Веккьярелли, коротенькую записку.

Невио, уроженцу Гуальдо ди Норча, что в Сибиллинах, не исполнилось еще и двадцати. Это был замкнутый юноша, суровый, как горы, окружающие его деревушку. Повесив записку на ворота склада, он возвращался домой и сразу ложился в постель. В отличие от камердинеров и конюхов, секретари римских аббатов не спешили поверять друг другу тайны нанимателей, что напрямую влияло на продолжительность их службы. Записка содержала всего два слова: «Бочки готовы». Это был сигнал. Мне следовало трижды перевернуть песочные часы и выходить.

Ключи от склада Эльпидио добыл, скупив у торговца и бочки, и вино: из Альбано – по три скудо за бочку, из Дженцано – по восемнадцать, из Кастель-Гандольфо – по двадцать. Делал вид, будто хранит все это для отправки в Париж кардиналу Мазарини. А на самом деле мы с ним вскрывали бочки, сливали вино и вдыхали аромат, пьянящий до головокружения.

Я выходила во двор, поскольку жила там же, только на третьем этаже: из кухонного окна мне видна была правая часть складских ворот, и белеющий листок я предвкушала задолго до того, как его видела. Простецкий трюк из репертуара площадного театра, почерпнутый из отцовских комедий, – но ничего иного мне в голову не пришло. И всякий раз, когда Эльпидио, жалуясь на шум и мусор – который неотесанные соседи, наплевав на указы и штрафы, выбрасывали из окон и сваливали по углам, – мечтал перебраться в район попристойнее, более подходящий для агента Мазарини, я молилась, чтобы Андреа Бенедетти, совершенно разбитый апоплексическим ударом и лишившийся дара речи, как можно дольше цеплялся за жизнь и имущество, тем самым не давая сыну заполучить наследство. Проведя долгие годы в плену болезни собственного отца, теперь я просила Господа продлить болезнь отца Эльпидио.

Зажечь огонь, даже свечу, мы не осмеливались: искали друг друга в темноте, ощупью. Считаные часы, обычно – минуты, выкроенные из жизней, что не имели права пересекаться. Прелюдия к наслаждению, вкусить которое нам было не суждено, поскольку порога мы не переступили: раз не сложилось давным-давно, пока оба были свободны, то уж теперь начинать поздно. Об этом мы не говорили – все было понятно без слов. И, заходя все дальше, цели – увы – так и не достигли.

Неловкие объятия под присмотром мышей, изумленных нашим вторжением. В промерзшей зале, лишенной даже тени уюта, на грубых, прохудившихся соломенных стульях, на сундуках, слишком коротких, чтобы сойти за кровать, на голом полу, усеянном гвоздями и битыми бутылками. В первый раз я даже поранила спину, с такой силой Эльпидио прижал меня прямо к осколку стекла. Было больно, но я смирилась: в конце концов, мы ведь вдвоем, а в первый раз всегда больно. Когда я встала, по спине потекла темная струйка. «Другой твоей крови я не пролью, – грустно улыбнулся он. – Обладание нужно только тому, кто боится утраты. Не нам». А после зубами и ногтями, один за другим, вытаскивал из меня осколки, нащупывая их кончиками пальцев.

От нашей одежды по складу тянуло кедром и мускусом. В волосах застревали клочья пыли. Оторвавшись друг от друга, мы принимались шарить по полу, боясь что-нибудь обронить – пуговицу, сережку, платок, шпильку. Говорили мало: кроме наших имен, невнятного шушуканья и – за неимением внешнего мира – названий предметов, на которые