Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

считал преданность пустым звуком. После падения Барберини Романелли отказался от новых заказов. Узнав от Эльпидио о прибытии кардинала Франческо в Париж, Джо умолял о возможности присоединиться к хозяину. «Не представляется возможным, о высокопреосвященнейший господин мой, – писал он, – чтобы кто-либо, живший до сих пор под достойным покровительством его святейшества и осыпанный столькими милостями, сколько их выпало мне, мог влачить свои дни вдали от вашего высокопреосвященства». Аббат Бенедетти нашел способ удовлетворить его просьбу и обеспечил отъезд. Он снова просил у Мазарини разрешения сопровождать художника в Париж. Но Мазарини снова отказал.

О периоде, последовавшем за смертью папы Барберини, Эльпидио говорить избегал. Anni horribiles[82]. Угрозы, оскорбления, позор и беспрерывное давление довели его до язвы и нескольких обмороков. Я так и не узнала, сыграл ли он какую-то роль в побеге кардинала Франческо: быть может, проводил своего первого покровителя до Чивитавеккьи, того же порта, куда провожал Мазарини? Убедился, что Барберини со свитой взошли на борт корабля, который доставит их во Францию, и следил с берега, пока тот не скрылся за горизонтом? Эльпидио даже не упомянул, что и сам хотел бежать. Он до конца скрывал это от меня – как скрывал вообще все, что имело значение.

Тем не менее, оставшись в Риме совершенно один и без будущего, он, как и шесть лет назад, попытался меня найти. Внезапно возник на пороге дома у церкви Святого Стефана (последнего моего адреса, который был ему известен), но никого не застал, поскольку после смерти отца мы не сдержали обещания и разбежались. Дандини с Альбиной и их дочерью Джустиной перебрались в домик поменьше на виа деи Банки; мы с матерью и Базилио – в другой, по соседству с палаццо Веккьярелли, в самом начале виа Джулия.

Все заботы о доме взяла на себя Кьяра: с тех пор как заболел отец, именно она, легкомысленная транжира, из чьих рук кваттрино разбегались, словно мыши от кота, принялась заправлять семейными финансами. И мало-помалу превратилась в практичную, осмотрительную женщину. Она убедила пару банкиров, старых знакомых Бриччо, вложить скудные отцовские сбережения – которые тот, как последний бедняк, хранил зашитыми в матрас – в пятипроцентные облигации. Под это наследство мать выбрала большую квартиру, поручила Базилио оштукатурить стены и сразу сдала три комнаты: вдове и портному с женой и тремя детьми. Сказала, пока жильцы платят, по миру мы не пойдем. А вот с Дандини уже бы милостыню просили, причем обеими руками: одной – спереди, другой – сзади.

Рутилио работал все меньше, а пил все больше, и вскоре сестра начала сбывать свои вышивки одному торговцу, в чьей лавке пополняли гардероб многие патрицианские семьи. И если семь папских семейств, восемь аристократических, ведущих свой род с глубокой древности, и девяносто – способных проследить корни на два-три века, закупались в других местах, то сотня новоиспеченных дворян стала ее постоянными клиентами, и заказы у Альбины не переводились. Однако мать не собиралась позволить нам с Базилио опуститься до иждивений лавочника.

Больше чем на двенадцать месяцев она договоров не предлагала: никогда ведь не знаешь, кого пускаешь в дом. В итоге каждый год к нам заселялись новые жильцы: эти комнаты видели ювелиров, адвокатов, судей, священников – и все со сварливыми женами, невоздержанными тещами, а порой и со слугами. Встречались среди жильцов и осколки семей: одинокие женщины, благопристойные или бесцеремонные, честные или сводницы; старые девы и дети; мужчины, целомудренные, блюдущие обет безбрачия, и женатые волокиты. Я старалась их не замечать, ведь одним своим присутствием они ежедневно напоминали мне, что профессией – «достоинством», как это в те времена называли – я не могу прокормить ни мать, ни себя.

Аббат Бенедетти расспросил соседей, но, поскольку порядочную женщину не должны видеть вне дома, никто не знал, куда подевалась Бриччи. Даже сестра Евфразия. Я считала ее подругой, любила так же, как она любила меня: как есть. Но при всем при этом только и делала, что злоупотребляла ее чувствами, лишь бы вызвать на разговор о брате, разузнать о его жизни. Осознав это, я посчитала свое поведение недостойным и перестала ее навещать.

Как-то раз, укрывшись под своей аббатской сутаной, я в сопровождении Базилио дошла до площади Святого Петра. Наверное, это был конец мая. Вот уже не одну неделю мы наблюдали, как в направлении базилики спешат телеги: пустые поутру, они возвращались до краев заполненными строительным мусором. «Папа способен сдвинуть горы, всколыхнуть море алых шапок, но отречься от собственных слов и остановить машину разрушения ему не под силу, – объяснил нам Дандини. – Колокольню и впрямь сносят. Считаные дни – и закончат разбирать второй ярус». Наш зять знал человека, который мог бы провести нас по внутренней лестнице на крышу и показать устроенное там безумное хранилище. Оно того стоило. Неизвестно, как долго еще просуществует этот музей под открытым небом.

Я не могла поверить, что это не сон. Колокольня с самого начала вызывала недовольный ропот, а споры о проблемах – как эстетических, так и конструктивных, – которые она создавала в плане устойчивости фасада, тянулись годами. Ее обсуждали во всех римских мастерских: даже Рутилио сцепился однажды по этому поводу с моим братом. Дандини считал видимую теперь невооруженным глазом трещину, которая расколола архитрав и вилась по фасаду самой базилики, угрожая обратить его в руины, неопровержимым доказательством того, что случается, когда художник, не имеющий ни малейшего представления о строительстве, но ослепленный амбициями, убеждает себя, что может быть архитектором: стоило ему установить колонны балдахина главного алтаря, как пол пошел трещинами, что едва не привело к обрушению купола. Базилио, напротив, утверждал, что критика порождена лишь завистью коллег и что трещина вызвана вовсе не дефектом конструкции, а плохим качеством грунта, на котором покоится фундамент, поскольку изначальный суглинок с примесями ила и вулканического песка к южному углу фасада заканчивался, сменяясь торфяником, настолько пропитанным водой, что в прошлом обрушились и выстроенный здесь цирк Нерона, и старая Константинова базилика. Даже Мадерна, возводя фасад, вынужден был копать значительно глубже, потом вбивать сваи, добавлять камень и усиливать фундамент травертиновой крепидой.

Я ничего не понимала в архитектуре, но, заинтересовавшись судьбой колокольни, решила проследить за тем неспешным процессом, что привел к ее сносу. Эстетика и политика, насколько мне было известно, всегда ходили рука об руку, хотя порой и соперничали. Каждая из них слишком зависела от другой, чтобы выжить поодиночке. На неоднократных заседаниях Конгрегации фабрики Святого Петра высказывались самые компетентные кардиналы, прочие выслушивали мнения лучших римских архитекторов. Папа, который тоже пожелал участвовать в дискуссии, даже вызвал их в Квиринал. Однако экспертные заключения вышли крайне противоречивыми. Кто-то из