Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

роду, Рутилио обосновался на строительстве очередного дворца, где расписывал фризы в гостиной, мать ушла за покупками, а четырехлетняя Джустина была еще слишком мала, чтобы позаботиться о младшем брате. Андреа всегда казался таким благоразумным, таким спокойным; ему нравилось, пробравшись тайком в кабинет, играть с гусиными перьями, чернильницей и китовым зубом. Не исключаю, что Альбина нарочно оставляла Андреа именно там, чтобы мы с отцом за ним присмотрели.

Мы искали его повсюду: на виа деи Банки и виа Джулия, в открытой допоздна церкви Святого Стефана, на лестницах и в передних, в конюшнях и каретных сараях. А нашли только на следующее утро, в четырех улицах от дома, на дровяном складе у реки, под поленницей, сжавшегося в комочек, словно птенчик.

И вот теперь он лежал на кровати, в окружении множества свечей, а три страницы со сценами пыток, которым похитители подвергли маленького Симона, набросанные под отцовскую диктовку, ждали у меня на столе, пока их перепишут начисто. По сюжету палачи, описанные как монстры с карикатурными чертами, клещами сдирают с ног мученика кожу, вонзают в него булавки и разрывают на куски. Такова же была и участь Андреа. Возчик нашел его в луже крови. Только поэтому я простила отцу те позорные страницы. И не уничтожила их.

Когда убийц Симона поймали, их пытали калеными щипцами, колесовали, сожгли и бросили на съедение собакам. А вот расследование смерти Андреа ни к чему не привело: никто не видел, как он сбегал по лестнице нашего дома, или как его уводили за руку, или как он разговаривал с незнакомцем, или шел прочь по улице. А ведь такого ребенка, больше похожего на серафима – рыжеволосого, как Альбина, с глазами цвета ляпис-лазури и кожей, бледной, словно слоновая кость, – просто невозможно не заметить.

Сперва мы подозревали, что его увел и убил кто-то из соседей: портной Чанчи из дома напротив или один из его сыновей; кто-то из многочисленных подручных плотника Пальмерины, жившего этажом ниже, или, скажем, приказчиков Оттини, державшего на первом этаже винный склад. Потом подумали о солдатах, с февраля буквально заполонивших улицы Рима. Они месяцами не получали жалованья и, умирая от голода, крали что плохо лежит, а уж выходить затемно и вовсе стало как никогда рискованно.

В итоге мы начали опасаться, как бы это не оказался кто-то из своих: поденщик Рутилио; задира-пачкун, готовый на все ради денег; управляющий Джузеппе Вентура, кроткий пятидесятилетний гигант, не имевший на белом свете ни жены, ни кого-либо еще, кроме Дандини, на которых он пахал как вол; или даже один из священников церкви Святого Стефана, что обходили в тот день дома, подсчитывая число душ для пасхальной переписи.

В другое время мы бы переехали уже на следующий день после похорон. Однако теперь у нас не было возможности сбежать даже с наступлением темноты, погрузив свои пожитки на единственного мула. Мы остались в этом проклятом доме, но радость совместной жизни исчезла. Подозрения не оставляли нас. Рутилио, который не мог простить себе смерть первенца, начал топить горе в вине. А сестра так нас и не простила.

Всю весну Альбина провела в постели, оплакивая погибшего сына и пренебрегая живым. Она не встала даже ради похорон маленького Космо. Пару дней спустя, 28 июля, умер папа Урбан VIII: в немощи и скорби, как и предсказывало много лет назад пророчество. И пускай в тот день ввели три новых налога, на говядину, телятину и соль, Рим встретил его кончину грандиозным празднеством. «Мое время истекло, Плаутилла, – сказал отец вместо эпитафии. – Да начнется твое».

Конклав продлился тридцать восемь дней, поскольку голоса пятидесяти шести кардиналов Священной коллегии разделились: ни происпанская, ни профранцузская партии не сумели добиться большинства или заключить соглашение ради избрания нового папы. Последующие голосования тоже не приводили. Кардинал Барберини заявил, что готов сидеть в конклаве хоть целый год: мол, ему здесь ни жарко ни холодно, а в день он съедает лишь пару яиц, запив их бокалом вина. Кардинал Монтальто, чтобы развеять скуку, велел доставить ему клавесин.

Эльпидио переживал трудные времена. Пошли слухи, будто он пытался подкупить кардиналов, предлагая от имени Мазарини двадцать тысяч лир любому, кто проголосует за французов. Возможно, это были наветы, распространяемые испанцами, но я опасаюсь, что правда. В Риме голоса кардиналов покупались точно так же, как все остальное.

Возвращаясь домой, он был узнан ватагой каменщиков, изнывавших без дела на лесах замерших строек. Те принялись шумно бранить аббата как мошенника из той огромной шайки, что их обобрала. Сопровождавший его слуга, сразу сообразив, что имя хозяина обидчикам известно и что озлоблены они не на кого-то, а именно на аббата Бенедетти, успел скрыться. Эльпидио бросился было за ним, но тут из-за угла показались другие и преградили ему путь.

Первой бросила в него медную монетку женщина, с унылым видом возвращавшаяся из пекарни, где не смогла купить даже буханки хлеба: тут же посыпался настоящий град, от которого Эльпидио, как ни старался, укрыться не мог. Байокко отскакивали от его носа, путались в кисточках шляпы. Аббат пытался бежать, но они набросились на него, повалили на мостовую. Молодчик в пурпурных чулках плюнул ему в лицо. Другой с размаху пинал в зад, словно тряпичный мяч. Эльпидио отползал, стеная, что они ошиблись, что он вовсе не принадлежит к избранной касте, что он – последнее колесо в карете Барберини: простой выпускник университета, честно отрабатывающий нищенское жалованье. На что ему отвечали, что худшее колесо – то, что громче скрипит. С каждым новым пинком Эльпидио спрашивал себя, как далеко они намерены зайти в своей расправе, пока, наконец, третий, возникший прямо перед ним, взявшись за завязки штанов, не прошипел: «Вот ща как насру в руку да как размажу по твоей морде!»

Однако прежде чем он успел привести свою омерзительную угрозу в исполнение, из соседних ворот на помощь Эльпидио выскочили слуги епископа. Униженный аббат заперся у себя в комнате в полной уверенности, что наконец-то познал величайшую тайну политики. Власти предержащие никогда не действуют напрямую: они используют подставное лицо, на которое и выплеснется ненависть пострадавших. Ему совершенно не хотелось играть роль жертвы, позволяющей хозяину сохранить иллюзию невинности. Однако в этом и заключалось его ремесло. Теперь от одной только мысли выглянуть в окно его пробирала дрожь, охватывая все тело.

Тем летом мы тоже оказались заперты в четырех стенах – как, впрочем, и большинство римлян всякий раз, когда освобождался папский престол. Ибо нет времени более опасного, чем промежуток между концом старой власти и началом новой. По правде сказать, не считая нескольких погибших в толчее у базилики