Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Но взглянуть тоже оказалось не на что. Альбина, ходившая за ними по пятам, опасаясь, как бы сбиры тайком не прикарманили немного денег, чтобы возместить скудное жалованье, которого им к тому же месяцами не платили, обнаружила, что шкафы и сундуки пусты. Муж продал все ее украшения: подвески, серьги, браслеты, не пожалел даже цепочку с крестиком. Сестра была беременна в третий раз за четыре года брака и уже начинала полнеть, поскольку пошел пятый месяц. И тем не менее, подскочив не хуже заправской акробатки, вцепилась мужу в лицо, расцарапав до крови и сбив его с ног. Рутилио в ответ швырнул в нее бронзовый колокольчик, который угодил в висок и разбил ей бровь. Когда обыск переместился в мою камору, они еще дрались.

Зубочистки и серебряные шпильки для волос я спрятала в матрас: разумеется, каждая из них была слишком мала, чтобы пробудить в сбирах алчность, но вместе они могли представлять собой неплохую добычу. Однако с прочими безделушками возиться не стала, и теперь на столе, обвившись вокруг колонки, блестела цепочка с медальоном.

Один из сбиров взял ее, скорее из любопытства, чем из жадности. Я возмутилась, ведь они только что обещали, что не станут ничего забирать из частных домов. Тем более личные вещи. Тот в ответ щелкнул крохотным замочком. Внутри медальона обнаружился миниатюрный портрет.

Не больше ногтя на мизинце, он был, однако, так точен, словно я не изобразила аббата, а уменьшила его в размерах при помощи какого-то загадочного заклинания: одна из самых совершенных моих миниатюр. Сбир непристойно усмехнулся, заставив меня покраснеть. И уже собирался вернуть мне медальон, но мать, качавшая на руках новорожденного Андреа, оказалась проворнее. Я думала, она бросится защищать Альбину – чья ссора с Дандини сопровождалась криками и звоном бьющейся посуды – или успокаивать отца, который, не в силах подняться с постели, вопил: «Что происходит? Что там происходит?» Мне и в голову не могло прийти, что на самом деле она останется следить за мной. И обнаружит, что я по-прежнему ношу на груди, возле самого сердца, миниатюрный портрет аббата Бенедетти.

«Неплохо получился», – бросила она, единственный раз похвалив мою работу. И швырнула медальон в огонь.

Почти два года я не прикасалась к кисти. Лишившись единственного человека, который видел во мне ту, кем я могла стать, я отреклась и от своей истинной страсти – живописи. Конечно, я могла ослушаться матери, как это испокон веков делали все дочери – но не Бриччо. Его я не могла обмануть и не хотела предавать. Пока жив отец, я не могла быть собой.

Мысль эта была горькой, болезненной, а порой и мучительной, поскольку предполагала осознание того, что я скорее предпочла бы его потерять. Что хотела бы ускорить его смерть – и что лишь бесконечная любовь, которую я к нему испытывала, смогла меня удержать. Каждый прожитый им день был украден у меня, каждое улучшение его состояния продлевало мою неволю.

Однажды он рассказал мне, что максима Аполлона Дельфийского, «Познай самого себя», научила святого Августина отыскать путь к Господу. Нам должно без страха читать в потемках собственной души. И я это сделала. Потому и посвятила отцу эти тощие, скорбные годы. Вечерами, уже слишком устав, чтобы работать, мы молча глядели друг на друга, пока не заканчивалось масло в лампе. Нетерпение, боль, нежность – разве хватит слов, чтобы передать всю их глубину?

Я совершенно растворилась в нем, долгие месяцы записывая под диктовку его последние произведения: религиозно-каббалистический трактат о страстях Христовых и мрачный роман об убийстве ребенка. Наскоро набрасывала в общих чертах, потом зачеркивала, исправляла, пока текст не обретал совершенства, а после переписывала самым старательным почерком. Это было мое духовное послушание, поскольку плута и мошенника Бриччо, которого я любила, больше не существовало. Я возложила на алтарь умирающего отца последние годы молодости, вот только беззаботный художник, свободный словно жаворонок, живший в гармонии со всеми живыми существами на белом свете, превратился в омерзительного проповедника, такого же деспотичного в своей непримиримости, как и те сонмы моралистов, которым он научил меня не доверять. Последними альтер эго Бриччо стали отшельник-богослов и фанатичный инквизитор, вступившие в спор за его бренные останки.

Трактат так и остался рукописью, хаотичным, несъедобным плодом жадно проглоченных знаний, и самая точная его экзегеза затерялась в самом бредовом нумерологическом отступлении. Долгие годы отца преследовали мысли о смерти: он стал буквально одержим мыслью о гибели человечества – Судном дне. Пока, наконец, не убедил себя, что разгадал тайную дату грядущего Апокалипсиса. Иначе зачем любимый апостол Учителя, Иоанн, единственный из всех записал, что в сети святого Петра попалось 153 рыбы? Вселенная есть математика, а число – слово Божие. 153 рыбы – это 153 поколения, которым Господь позволил жить на Земле, от Адама и до конца света. Нетрудно подсчитать, что срок их составляет 7000 лет. Прошло уже 6843, осталось 157. В год 1801 от Рождества Христова человечество, каким мы его знаем, перестанет существовать. В каком-то смысле эта работа стала символом его заката.

Другое произведение, «Мученичество святого Симона, младенца Трентского», напротив, заслуживало внимания. Отец был прирожденным рассказчиком. Сцены плавно перетекали одна в другую, персонажи казались тщательно проработанными, а мешанина итальянских и еврейских слов – приемом новым и весьма смелым. Однако история о Кровавой Пасхе вышла настолько злопыхательной, что даже после его смерти я не пыталась ее опубликовать. И настолько жестокой, что я невольно задалась вопросом, с какой это стати Бриччо – изучавший каббалу, считая ее вершиной магического искусства, и водивший дружбу с Долдоном, всякий раз запрещая Базилио смотреть, как гоняют по Корсо голых евреев[81] во время карнавала, поскольку считал это зрелище средневековым варварством, – предоставил слово этому другому «я», последовательно отрекшись от всех убеждений, какие только исповедовал на протяжении своей жизни. Слишком поздно я поняла, что литература может стать проклятием: потому-то отец до самого конца одновременно и заигрывал с ней, и ее избегал. Ведь все, что мы пишем, оборачивается в конечном итоге злым пророчеством – и сбывается.

Это случилось 19 марта 1644 года. В белой крестильной рубашке лежал на родительской кровати, за частоколом свечей, Андреа, первый Альбинин сын. Соседка обмыла и причесала его, нарядила в белое, но рану на лбу зашить не могла. Мы так и не узнали, что случилось с младшим Дандини.

Однажды вечером он просто исчез из нашего суетного дома, где вечно сновали туда-сюда самые разные люди: совсем как я в тот далекий вечер, что закончился в остерии «У фонтана». Альбина баюкала малыша Космо, всего нескольких месяцев от