Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Мы с Базилио вернулись домой разочарованными, хотя и не могу сказать, чем именно. От этого папы нам нечего было ждать. Мы не знали ни сторонников Памфили, ни его протеже. Хуже того: один из папских родственников, фра Майдалькини, племянник его властной невестки, донны Олимпии, не только украл отцовские пьесы, но и оклеветал его доброе имя.

Я написала отчет, Бриччо его поправил, Базилио отнес в типографию, а Дандини смог на вырученные средства расплатиться с долгами. «Прошу, – взывал к нам Бриччо, воодушевленный скромным успехом этого общего начинания, – держитесь вместе. Будьте едины, будьте семьей. Порознь ни ты, Плаутилла, ни ты, Базилио, ни ты, Рутилио, ничего не добьетесь. Зато вместе вы можете стать силой».

«Церемония, торжественно свершенная в церкви, иначе базилике Латеранской в день вступления его святейшества великого понтифика Иннокентия Десятого во владение сей церковью, а именно 23 ноября 1644 года, описанная во всех подробностях Дж. Бриччи, римлянином» – брошюрка в один перегиб, в общей сложности четыре листа, отпечатанная в Риме силами Франческо Кавалли, – стала последним произведением, опубликованным под его именем. И нашим последним приключением.

8 июня 1645 года отец скончался – не столько от подагры, сколько от невыносимой жары, обрушившейся на Рим. Он судорожно глотал спертый воздух, до последнего мгновения сохранив ясность сознания. Я сидела на кровати с веером в руке, отгоняя комаров, и он попросил меня помолиться, поскольку сам едва мог дышать. А когда я выбрала его собственные слова, повторял за мной, беззвучно шевеля губами. «О Иисус Христос Назарянин! – взывала я. – О Господь наш, святая плоть, истинное воинство, светоч мира! О глагол Отца небесного, мудрость извечная, благость безграничная! Ты – скала, ты – святейший ковчег! Склоняюсь перед тобой, о Господь мой, верую в тебя, покоряюсь и люблю. Прошу, прости мне грехи мои, ибо ныне вручаю я тебе сердце свое и, отправляясь в последний путь, молю привести меня в лоно Авраамово».

Он не боялся – напротив, горячо желал положить конец страданиям и был только рад вернуться к Богу. Ни наука, ни болезни ни на миг не заставили Бриччо усомниться в его существовании. «Знаешь, Плаутилла, я ведь не с пустыми руками иду, – пробормотал он, когда я умолкла, не сводя глаз с распятия слоновой кости, лежащего на груди. – Я несу тебе, о единственный Господь мира сего, то немногое, чего у тебя во всей безмерности твоей еще нет: невежество, сожаления, недостатки, вину, злобу. А еще – самое прекрасное, чего ты тоже никак не можешь знать, поскольку владеешь всем на свете: надежду». Потом вложил мне в руку китовый зуб и отошел.

Барберини бежали из Рима, словно последние воры, каковыми теперь повсеместно и считались. Первым, в конце сентября, исчез кардинал Антонио. Очевидно, куда сильнее расследования о казнокрадстве, которое Иннокентий X велел провести в отношении кардиналов-племянников Урбана VIII, сильнее объявленной конфискации он боялся наказания за злодеяния приближенных и свои собственные, ведь отпущения за них получить уже не мог. Антонио уехал без папского дозволения: вопиющее для кардинала нарушение церковных канонов.

При дворе этот побег осудили, Антонио заклеймили несмываемым позором. Впрочем, мы не слишком удивились. Кардинальская мантия с самого начала была ему не по плечу от рождения, а чтобы спастись, Антонио всего лишь повторил трюк из арсенала обожаемого им театра: велел заложить кареты и пустил слух, будто намерен удалиться в свои владения в Монте-Ротондо. А сам в сопровождении доверенного слуги отправился в порт и, переодевшись матросом, добрался на крохотной лодочке до французских фелук, ожидавших во Фьюмичино, чтобы вывезти его за пределы церковного государства. Значительно позже выяснилось, что Мазарини благополучно встретил его в Париже.

Кардинал Франческо принес папе извинения, которых тот, впрочем, не принял, отказавшись передать Барберини должность камерария, прежде занятую его братом: она приносила четырнадцать тысяч скудо в год. Тогда Франческо заперся в палаццо Канчеллерия и вывесил на фасаде гербовые лилии, мигом очутившись под защитой французской короны. Таддео проделал то же самое с фасадом палаццо Барберини. Мы, римляне, не понимали, стоит ли расценивать подобный афронт как проявление гордыни или же слабости. Конечно, Барберини тем самым смогли спасти родовое гнездо, уберечь его от конфискации, однако предательство лишь обострило ненависть к французским «клевретам», как стали называть всех друзей и сторонников семейства Барберини. В ходе частной аудиенции кардинал Франческо уяснил, что останавливаться Иннокентий X не собирается. Этот искусный мастер притворства и лицемерия и не думал скрывать недовольство – даже перед придворными, ожидающими во второй приемной.

В сущности, папа велел отдать Барберини под суд, предъявив каждому целый ворох обвинений – однако все они касались незаконного присвоения государственных средств. Он призвал братьев вернуть Апостольской палате двенадцать миллионов скудо, растраченных всего за восемнадцать месяцев войны за Кастро. Поговаривали, будто Барберини смогли отчитаться максимум за пять – на содержание тридцати тысяч солдат, обоза и припасов, – а остальное попросту присвоили. Исходя из этих расчетов, Апостольская палата конфисковала все: вклады, недвижимость, земли. К началу января у Таддео не осталось ни единого скудо. Пришлось уволить даже слуг, которым он не мог выплатить жалованье.

Кардинал Франческо бежал несколько дней спустя. Дешевую комедию этот святоша разыграл с не меньшим удовольствием. Братья Барберини вместе с тремя сыновьями Таддео (дочери и их мать, Анна Колонна, остались в Риме), переодевшись охотниками, пешком, под покровом ночи, покинули палаццо Канчеллерия и сели на корабль в порту Рипа. На следующее утро кардинала навестил аптекарь, однако камердинеры не пустили его в покои, заявив, что Франческо еще в постели. Так они выиграли два дня. Слух о побеге разнесся только в четверг, когда кардинал не явился на освящение кафедры в базилике Святого Петра, где числился архипресвитером: к тому времени корабль был уже в открытом море и направлялся к берегам Франции. Никто не знает, что сталось бы с Барберини без поддержки Парижа и Мазарини.

В тяжкую пору римляне издавна имели привычку отрекаться от былых хозяев. Несколько недель спустя, на карнавал, Бернини подготовил очередную пьесу, написанную им самим и исполненную вместе с братом, помощниками и подмастерьями. Однако на сей раз сатирическую комедию поставили не во дворе его дома и не в ватиканской литейной мастерской, а во дворце донны Олимпии Памфили: Бернини, которого Урбан VIII некогда посвятил в рыцари и сделал хозяином Рима, вдоволь поиздевался над его племянниками, чем вызвал отвращение публики, среди которой попадались как кардиналы, так и придворные. Однако им пришлось смеяться, поскольку смеялась новая владычица Рима. До чего же мы все-таки неблагодарный народ!

Впрочем, попадались и те, кто не