Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

«Но разве Рим не более значим, чем ее северное королевство?» – наивно поинтересовалась Джустина. Для нее Швеция была страной лесов и снега, еретиков и уединения. Я сама ее этому научила, читая вслух пожелтевшие – и весьма противоречивые – отцовские отчеты: Бриччо этот суровый край некогда прельщал, как и всё, лежащее за горизонтом его познаний. Однако теперь я знала, что речь идет о государстве с могучей армией, способной, пока Франция с Испанией истекают кровью в нескончаемой войне, разграбить Пражский Град и силой оружия навязать Габсбургам мир. Именно Кристина подписала Вестфальский договор, который закрепил ее победу над Священной Римской империей и католицизмом, а сам Рим обрек на политическую ничтожность.

«Свободу находят там, где ищут», – бросила моя мать, помахав процессии. Свобода. Вот уж не думала, что хоть одна женщина станет искать ее в Риме.

Эльпидио приостановил ремонт до окончания карнавала. Александр VII объявил трехмесячные торжества, двор гудел, кардиналы спорили за право развлекать Кристину, а семейство Барберини уже готовилось устроить во дворе своего палаццо театральное представление и конную карусель. При новом папе, протеже Урбана VIII, оба Барберини (Антонио тоже вернулся из Франции) обрели если не прежнюю власть, то хотя бы богатства. Добиваясь приглашения, Эльпидио едва ли не окопался в приемной кардинала Франческо: сколько бы ни было пиров и приемов в честь королевы Шведской, празднества Барберини он пропустить не мог.

Тем временем бригадир, плотник, стекольщик и кузнец доставили материалы – доски, черепицу, кирпичи. Меня удивило, что Эльпидио не стал нанимать архитектора. Благодаря Мазарини он был теперь на короткой ноге не только с Бернини или Борромини, но и практически с каждым сколько-нибудь известным мастером, работавшим в Риме. «Нет, эти синьоры слишком алчны, – фыркнул он. – И потом, зачем они мне? Мои таланты многогранны, я сам буду архитектором своего дома».

«Решил присоединиться к тщеславному и напыщенному стаду любителей?» – не удержалась я. Но Эльпидио ответил, что это слово ему нравится: «Блажен, кто любит. Любовь должна быть смыслом всякого существования». Что касается идей, их у него хватало с лихвой: он заимствовал их во дворцах кардиналов и посланников, где не раз бывал, подмечал в мастерских художников, где торговался о ценах или предлагал поехать во Францию. Недоставало лишь того, кто сумел бы их воплотить. Эльпидио был совершенно убежден, что справится сам, он даже показал мне несколько эскизов – капители, пилястры, карнизы, – набросанных гусиным пером на полях записной книжки с перечислением расходов на ремонт, даже самых незначительных.

«Рисунки неплохи, но где размеры? – недоуменно заметила я. – Какой высоты должны быть пилястры? Как далеко выступает карниз? Наброски слишком неточные: покажи их любому мастеру, и он скажет, что это всего лишь отвлеченные, едва ли не метафизические бредни церковника…» «Вот ты, дорогой Аристотель, и поможешь мне спуститься с небес на землю, – усмехнулся он. – Архитекторами моего дома впервые в истории станут аббат и женщина».

Могу поклясться, он говорил не всерьез. И все же эхо слов, шутливым тоном оброненных в момент нашей близости, по-прежнему отдается во мне. Даже самая пылкая страсть тускнеет и в конце концов гаснет, если не подкрепить ее новой искрой. Вместе мы успели пережить всё. И ничего нового будущее нам не сулило.

«А почему бы, собственно, и нет?» – размышляла я, портя себе глаза над очередной «Мадонной с младенцем». Эту изящную картину на шелке – хоть и довольно внушительных размеров – мне заказал кавалер Кассиано даль Поццо. Числясь всего лишь кравчим кардинала Франческо Барберини, он был величайшим знатоком искусства во всем Риме, к тому же самым влиятельным. Взяв под крыло таких талантов, как Пуссен и Сакки, чьему стремительному взлету именно он и поспособствовал, даль Поццо сформировал вкусы целого поколения поклонников и творцов живописи, повлияв на выбор первых и стиль вторых. Он собрал исключительную коллекцию картин и рисунков, которой завидовал даже Мазарини. Не отличаясь особым богатством, кавалер стал первым частным лицом, способным тягаться с папами и кардиналами. После падения Барберини он растерял ресурсы и власть, но не утратил ни капли влияния. Жил даль Поццо уединенно в своем дворце-музее на виа деи Кьявари, коллекцию пополнять практически перестал, и само то, что он заинтересовался моей картиной, пускай и на шелке, было явлением едва ли не исключительным. Я с таким тщанием отнеслась к вышивке, что целый год доводила ее до совершенства. Впрочем, заказчик так ее и не увидел: к тому времени, как работа была готова, чума унесла кавалера в лучший мир. А его брат, командор, не счел нужным мне заплатить. Выходит, «Мадонну» я ему подарила, так и не узнав, оставил он ее для коллекции или продал вместе со всем остальным.

Но что принесет мне эта картина? В лучшем случае – другие подобные заказы. Будь она даже самой красивой из всех, над которыми я когда-либо работала, это всего лишь очередная вариация на тему, не допускающую выдумки или эксперимента. Стать архитектором – дело совершенно иное. Воплотить чертеж в камне, обратить мысль в нечто прочное, незыблемое. Возвести здание. Выбрать черепицу и плитку на полу. Продумать фасады, карнизы, архитравы, лоджии, лестницы, фронтоны, вид из окна, сад… Насколько мне было известно, до сих пор ни одна женщина этим не занималась. Не существовало даже слова, чтобы ее назвать.

Вечером я попросила Базилио одолжить мне книгу математика Оттавио Фабри, руководство по использованию придуманного им хитроумного инструмента – складного квадранта. Несмотря на то что за последние тридцать лет Бернини, Кортона и Борромини в значительной мере изменили сам подход к строительству, теоретические трактаты по-прежнему оставались на уровне XVI века. Отцовская библиотека могла похвастать трудами Витрувия, Палладио, Серлио и Скамоцци, но я надеялась отыскать нечто более практичное. А к этому томику, пускай и сорокалетней давности, по-прежнему обращался каждый архитектор.

«Чем это вы заняты, Плаутилла?» – поинтересовалась Джустина, удивленная появлением на моем столе новых предметов – пары латунных циркулей, рейсфедера и шила, – а теперь с изумлением заметившая столбик уравнений. «Учусь вычислять, сколько пальцев укладывается в ладони и сколько ладоней – в ступне, чтобы измерять высоту, расстояние и глубину», – ответила я, не отвлекаясь от расчетов. Но зачем? Это было выше ее понимания. Ученицей она была прилежной, но запомнить ничего не могла: уроки живописи, поэзии и математики, которые терпеливо преподавал ей Базилио с тех пор, как Джустина перебралась к нам, утекали из памяти, как вода сквозь песок. Поднявшись на цыпочки, племянница оглядела томик Фабри на конторке: на картинках были изображены человечки, сосредоточенно натягивающие в чистом поле какие-то нити. «Вы ведь и так много знаете. А начнете учиться новому – тотчас поймете, что не знаете ничего», – заметила она. «Так