Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

в наказание человечеству – потоп. Профессора медицины упорно цепляются за теорию миазмов, а вот практикующие врачи уже дали ей отставку, поскольку опыт подтверждает существование инфекции. Куда больше доверия им теперь внушает теория Фракасторо[86]. Поговаривают о семенах заразы, частицах, даже живых организмах – точно никто не знает, но самыми смертоносными возбудителями оказываются матрасы, льняные простыни, шерстяные одеяла, кошачья шерсть и шелковое платье. Так что вопрос о банте – вовсе не досужие сплетни или суеверные страхи. Он возник из опыта, из наблюдений: именно так и движется вперед наука».

«Ради всего святого! Вечно ты носишься с безумными теориями каких-то горе-лекарей! – проворчал Эльпидио. – Они еще хуже шарлатанов! Даже подагру не научились лечить! Кроме того, тела трактирщицы и ее матери осмотрела комиссия. Там было множество известных врачей. И все они, кроме одного, категорически исключили чуму».

Тем не менее это оказалась именно чума. И кардиналы Конгрегации здравоохранения поняли это раньше врачей. Они живо выселили монахов из Сан-Бартоломео и устроили на острове Тиберина лазарет, велев сплавлять умерших на лодках по реке, чтобы не разносить заразу по улицам, а трупы хоронить за городскими стенами, в полях перед базиликой Святого Павла. Той же ночью архитектор Доменико Кастелли всего за несколько часов обнес Трастевере деревянной оградой: Конгрегация потребовала от титулярных кардиналов всех окрестных церквей, чтобы те отрядили пешие и конные дозоры, а у ворот выставили вооруженную стражу с приказом пристрелить любого, кто попытается войти или выйти. Шесть тысяч жителей остались запертыми внутри.

Наутро власти позакрывали все колледжи, а студентов распустили на каникулы. Монастырям было велено запастись продовольствием на двадцать дней, сиротам запретили провожать в последний путь умерших. В воскресенье была приостановлена деятельность судов, запрещены собрания и уличные сборища. В понедельник папа объявил, что готов умереть в Риме – и стать мучеником чумы, если на то будет воля Господа.

Руководство санитарами, что собирали зараженных чумой, поручили английскому врачу Джеймсу Гиббсу, известному в Риме как Гиббезио. Я как раз выполняла для него заказ – пару картин на коже в форме полукруга. По завершении им предстояло украсить люнеты над дверями его апартаментов в колледже Святого Иво Бретонского.

Выдумывать ничего не пришлось: рисунки он поручил Пьетро да Кортоне. Портрет работы любимого художника у него уже имелся – этот карандашный рисунок, висевший над дипломом Оксфордского университета, которым Гиббс безмерно гордился, он демонстрировал каждому посетителю. Но Пьетро да Кортона оказался слишком занят, надзирая за строительством галереи для Александра VII в его резиденции на Монте-Кавалло и проектируя фасад церкви Девы Марии Миротворицы. На прикладные росписи он времени не нашел, так что Гиббсу пришлось заказать их у другого художника.

Однако всех своих учеников и соратников мастер уже привлек к росписям на Квиринале, и принять заказ никто из них не мог. Впрочем, Гиббс не желал признавать, что обратился ко мне за неимением никого другого: напротив, утверждал, будто выбрал меня среди множества претендентов, предложенных самим Кортоной, поскольку его дому – дому закоренелого холостяка, посвятившего себя науке, – явно не хватало женской руки. Единственным его сожителем был брат старого слуги, Бенедетто, юноша бедный, но проявивший значительные таланты, образование которого Гиббс оплачивал, чтобы однажды тот стал врачом, как и он сам. Женщинам-художницам, утверждал он, под силу писать те же сюжеты, что и мужчинам, причем ничуть не хуже. Что он просил, то я и делала. А просил он Пьетро да Кортону.

Чудаковатый доктор был человеком высокообразованным; сочинял стихи на греческом и латыни, писал эпиграммы, проповеди и эпические поэмы, всё обо всем знал. Работа для такого заказчика подарила мне робкий проблеск надежды, что я наконец-то сумела заявить о себе в кругах знатоков.

С нетерпением ожидая люнеты, доктор Гиббезио решил позаботиться о моем самочувствии. Он даже послал Бенедетто убедить меня не отмахиваться от предписаний службы здравоохранения, поскольку та же болезнь свирепствовала в Средиземноморье аж с 1652 года, а на Сардинии и вовсе объявлялась с десяток лет назад: коварная, трудноизлечимая, она сопровождалась крайне высокой смертностью. И, хотя в силу своей новой роли общаться со мной напрямую он больше не мог, советы его оставались дельными.

Я была ему искренне благодарна: наш семейный врач успел сбежать, став одним из последних, кому это удалось, поскольку остальным Конгрегация предписала под страхом смертной казни явиться в распоряжение службы здравоохранения.

День святых покровителей города, Петра и Павла, 29 июня, в тот год не праздновали: не было ни конной процессии, ни фейерверков, ни пушечной пальбы в замке Святого Ангела, ни папского хора. Под окном моей мастерской, палками разгоняя прохожих, шагали теперь только сбиры: укрывшись вощеной холстиной, они вели вниз, к берегу, телеги с гробами. Всю неделю по Тибру бесконечным потоком тянулись лодки, перевозившие трупы: мы прозвали их «безобразными». В тишине, на речной глади, исполняли они свой жуткий потусторонний танец – поистине Триумф безобразности. «Безобразным» становилось все, чего касалась чума: безобразные лодки, безобразные врачи, безобразные тела.

Нас могло поразить – и поражало – великое множество болезней, наши близкие умирали от лихорадки, тифа, рака, подагры и апоплексического удара. Но чума была совершенно иной – она внушала первобытный ужас. Лекарства от нее, по сути, не существовало. Чума подкрадывалась незаметно, а когда все-таки проявляла себя, оказывалось уже слишком поздно.

Мать старалась вселить в меня оптимизм: мы с Базилио были слишком малы, чтобы помнить, а вот она не забыла, как в 1630 году чума опустошила всю Италию и только благодаря санитарному кордону, заранее выставленному папой Барберини, остановилась прямо на границе церковного государства. Да, на сей раз она добралась до Трастевере – но там ведь и останется (Трастевере мать настоящим Римом не считала). Никогда прежде надзор не был настолько строг. На ключевые посты папа Киджи назначил людей сведущих, все возможные меры приняты. Спасемся, с Божьей помощью.

Тем не менее сосредоточиться на заказе доктора Гиббезио я не могла. Живопись казалась занятием донельзя бессмысленным. Я вздрагивала от криков невольников – каторжников, отряженных править повозками, перевозившими в лазарет на острове Тиберина предполагаемых больных: «Не подходи, умрешь!» – что проникали сквозь хлипкую преграду окон, перекрывая щелканье кнутов, колокольный звон и привычную кантилену разносчиков, предлагающих черешню, редиску, чеснок или копченые свиные ребрышки. Краски сохли на палитре. Мне было страшно. Я повозила кистью в густой лазури, но рука дрожала, и меня вдруг охватило чувство собственного бессилия, заставлявшее поминутно спрашивать: вот умри ты завтра, Плаутилла, что после тебя останется?

Чума изменила всё: звуки, привычки, запахи, виды. Ставни герцогских и баронских палаццо были теперь закрыты. Рим день ото дня пустел. Те, кто владел домами или поместьями в провинции, без лишнего шума получили разрешение