Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

жгучей жаждой и пересохшим языком. В особо тяжких случаях наблюдались головокружение, головные боли, обмороки и, наконец, бред, а у тех, кто не шел на поправку, – геморрагия и кровохарканье. Женщины умирали чаще мужчин, молодые и взрослые – чаще стариков и маленьких детей. Мы оба были в группе наибольшего риска. Поэтому немедленно снимали одежду и, замочив ее в бадье, внимательно осматривали друг друга.

Сыпь выступает по всему телу, однако бубоны проявляются в паху, под коленями и подмышками. Поначалу виден лишь розоватый ореол. Его можно попытаться смягчить притираниями и пластырями, но по большей части это бесполезно. Вскоре пораженное место вздувается, в центре образуется темно-вишневый бутон, напоминающий сосок. Это значит, что времени больше нет. Бубон быстро вырастает до размеров горошины, боба или даже ореха. Те, что на поверхности, можно срезать ножницами. В противном случае придется прижигать их открытым огнем, после чего иссекать и пытаться заживить при помощи средств, предотвращающих гниение.

Когда Базилио впервые распустил подвязки чулок и попросил меня заглянуть ему под колени, где чувствовал легкий зуд, я ощутила скорее смущение, чем стыд. Мне пришлось изобразить робость, словно я никогда в жизни не видела мужского тела так близко. Опустившись на колени, я едва не ткнулась носом в эти стройные ноги, покрытые темными волосками, но под коленями – безволосые, словно попка младенца: «Ничего нет, Базилио».

Затем настал мой черед. Брат развязал шнурки, и юбка упала на пол. Он ощупал мою кожу, провел кончиками пальцев по змеящейся синеве вен. Движения были неловкими, ладони взмокли от пота. И мне вдруг стало мучительно ясно, по какой причине Базилио так и не решился жениться. Не из-за нехватки средств, как сам он не раз повторял матери. И не потому, что не хотел принуждать нас с Джустиной терпеть капризы новой хозяйки дома. Увидев, как упорно его потные руки избегают касаться моего тела, я поняла, с какой целью Базилио так часто посещал печально известный пляж Чезарина, где молодые парни купались в реке нагишом. И почему Дандини велел ему держаться подальше от рассадников порока, вроде катакомб Монте-Альто и крытых прилавков Кампо деи Фьори, где, как по секрету шепнул Рутилио сбир губернатора Спады, на которого наш зять в то время работал, не раз видели Базилио. И почему мой несгибаемый брат проявил такое сочувствие к судье, что в прошлом году снимал у нас комнату, но в один прекрасный день перестал вносить арендную плату. Соседи утверждали, будто его соблазнил какой-то уличный мальчишка, вымогавший у служителя закона деньги и в итоге обчистивший до нитки, так что бедолага вынужден был бежать из Рима. Мы и сами отчаянно нуждались, однако Базилио не стал на него доносить и даже подумывал предоставить отсрочку.

«Не там, поднимись выше», – пришлось напомнить мне. «Прости, – нервно усмехнулся он, – я в таких делах не слишком опытен». «Ну что? Заметил что-нибудь?» – бросила я. «Ничего, Плаутилла, у тебя тоже все чисто. Но какая же все-таки жалость… – протянул он, пока я одевалась. – Круп у тебя, как у юного стригунка. Ты просто создана для любви».

Мои простыни, волосы, руки, кожа пропахли уксусом. Им же пользовались в местах, куда свозили для дезинфекции вещи заболевших. Эта предосторожность была мне понятна: при помощи уксуса я сама не раз выводила вшей у племянницы Маргериты. По неизвестной мне причине он легко уничтожал этих надоедливых насекомых. А насекомые, похоже, были как-то связаны с семенами заразы. Многие, включая и моего Гиббезио, поддерживали эту теорию, даже не имея доказательств. А врачу-англичанину я доверяла.

Плотник Умильта – самый язвительный из всех мастеров, работавших в доме по виа ди Монсеррато, – как-то заметил, что в Риме теперь все пошло прахом: шлюхи мрут как мухи, монашки сбегают в мир, кардинальские секретари собственными руками готовят себе жаркое, а от синьоры вроде меня разит маринованными цукини. В жизни я так не смеялась.

Я не только не избегала рабочих, но и буквально ходила за ними по пятам. Пока они сносили и заново возводили стены, я засыпала их вопросами – и внимательно выслушивала ответы. Почему перила лестницы, ведущей в бельэтаж, сделаны из каштана, а ступени – из вяза? В чем разница между этими видами древесины? Какой из них дороже? Почему у винтовой лестницы именно двадцать восемь ступеней? Как в общем случае рассчитать высоту подступенка? Всегда ли ширина проступи должна быть постоянной? Их опыт был куда ценнее теорий, что я изучала по отцовским книгам. Эти коренастые, обгоревшие на солнце рабочие с мозолистыми руками, с ногтями, побелевшими от извести или почерневшими от железных опилок, стали моими профессорами.

Только бригадир, Баттиста Феррари, не был расположен раскрывать профессиональные секреты. И очень удивился, когда я спросила, почему он заделывает трещины в стене спальни Эльпидио, вместо того чтобы ее сломать. «Она несущая», – объяснил он мне, будто неразумному ребенку. «А известь – почему она отдает в серый? Не лучше ли было взять чисто белую? А туф, которым облицованы двери и очаг, – в какой каменоломне его добывают?»

«До вас женщины кладкой не интересовались», – заметил он. Феррари был родом из Комо, тичинец, как почти все каменщики и бригадиры в Риме, чего я никогда не понимала. Говорил он с резким акцентом, выглядел диковато, словно бродяга. «Привыкнете, все когда-то бывает впервые, – бросила я. – Слыхали о первой из римских вдов, что осмелилась снова выйти замуж?»

Он, конечно, не слышал; это была местная легенда. Отец рассказал ее мне, чтобы убедить заняться математикой. Одна римская вдова влюбилась в человека знатного, однако новых отношений в свете не приняли. И вот что она придумала: велела слугам содрать с живой лошади шкуру, а после водить по округе. Вид освежеванного животного с торчащими костями и пучками мышц, обвивающими внутренние органы, словно виноградные лозы, вселял в людей ужас и негодование. Крестьяне, побросав свои занятия, только об этом и говорили. Вдова приказала слугам сохранить лошади жизнь, а на следующий день повторить выгул. Крестьяне, узнав лошадь, бросили работу, однако, стоило ей пройти мимо, снова взялись за мотыги. На третий день они даже головы не подняли: в конце концов, это была все та же лошадь. После четвертого дня об освежеванной лошади не вспоминали. А вдова вышла замуж за любимого.

«Так бывает со всем, что ново, – подытожил отец. – Сперва скандал, потом глухое раздражение, а в конце концов – безразличие. Что казалось невозможным, становится нормой. Обычаи основаны на мнении большинства. А следом за ним меняются законы и традиции. Нужно лишь разок проявить смелость».

«По правде говоря, – заметил мастер Баттиста, – вдовы, что снова выходят замуж, по-прежнему вызывают у меня отвращение. Но мир теперь окончательно встал с ног на голову, –