Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Потом он бросил шляпу на пол, приподнял одеяло и нырнул ко мне в альков. Я одну за другой расстегнула пуговицы его сутаны. Капли дождя, срываясь с водосточного желоба, мерно стучали по подоконнику: вот и вся наша музыка. Его волосы заиндевели, губы были холодны. В камине, взметнув пепел, упала головня, вспыхнул язычок пламени.

Когда взошло солнце, Эльпидио осмотрел каждую комнату. Работы были завершены. Он нашел фриз весьма удачно покрашенным, деревянную лестницу, слуховые окна, двери, оконные рамы, встроенные кухонные шкафы – добротными, кирпичный пол – ровным, крышу – прочной, а потолочные балки – тщательно отшлифованными. Над дверями сияли французские лилии и звезды. Но превыше всего он оценил герб семейства Бенедетти, украшавший камины бельэтажа. Я осмелилась внести кое-какие изменения: если бы ему не понравилось, переписала бы за свой счет. Зубы у Эльпидио были острые, как у кошки: однажды, в нашей карете, он прокусил мне губу. Но теперь взлохмаченная грива поредела на висках, а клыки сточились. Вот я и придумала льва с оливковой ветвью в пасти. «Да-да, – с печальной улыбкой заметил он, – идеально».

В общем, с задачей я справилась. Эльпидио рассчитался со стекольщиком, кузнецом, плотником и бригадиром. Общая сумма расходов превысила восемь тысяч скудо. «Все, что у меня было, – заметил он: ради выплаты мастерам пришлось даже подписать распоряжение управляющим монте ди пьета[89] на продажу залога. – Ни гроша не осталось».

Он написал в Париж, Мазарини. Это письмо я прочла, поскольку Эльпидио положил лист бумаги мне на спину и дул на него, пока не просохли чернила. До конца осени я жила на виа ди Монсеррато, в комнатах, подготовленных для его матери, – но едва камердинер удалялся к себе, приходила в хозяйскую спальню. От рассвета до заката мы просиживали за книгами в его библиотеке. Меня поразила их разнородность, свидетельствующая о многообразии интересов Эльпидио – и особенно обнаруженный мной экземпляр «Таликлеи» Ферранте Паллавичино, автора, бичевавшего пороки семейства Барберини, которого Урбан VIII преследовал и казнил. Мы прочли «Кратчайшее сообщение о разрушении Индий» Бартоломе де лас Касаса, «Метаморфозы» Овидия, «Юдифь Победоносную», «Сатиры» Ариосто и «Трактат о сновидениях». Но больше всего мне понравился «Золотой осел» Апулея со сказанием об Амуре и Психее.

А насытившись стихами, романами, мифами и биографиями, мы принимались за «Thaumaturgus opticus»[90] Жана-Франсуа Нисерона, трактат о перспективе, опубликованный в 1646 году и посвященный кардиналу Мазарини – сотни и сотни страниц аксиом, лемм и теорем, – в котором французский монах рассуждал об октаэдрах, кубах, тетраэдрах, параллелепипедах, абаках капителей и прочих объемных фигурах. Эльпидио, переводивший для меня с латыни, хотел, чтобы я, в свою очередь, перевела язык математики в понятные концепции. Тот факт, что, лишь объединив наши знания, мы могли сделать этот безумно сложный текст читабельным и даже полезным (помимо всего прочего, он научил меня проецировать изображение на плоскость), дарил нам счастье, какого другим, наверное, и не объяснишь. Один из разделов трактата назывался «De lumine et umbris»[91]: именно эти два слова – «свет» и «тень» – определяли теперь наше существование. Когда падали вечерние тени, мы закрывали книги и принимались наверстывать два десятка потерянных лет.

Чем плотнее брала нас в осаду жуткая смерть, тем сильнее нам хотелось обратить ее в нечто прекрасное. Эльпидио называл фигуры и формы, а я кончиком пера вычерчивала линии на его бледной коже. Потом брала губку и все стирала – чтобы наши мечты исчезли, не оставив следа. На следующий день уже я была бумагой, а он – пером. И так раз за разом, по мере того как дни становились короче, а зима – все суровее. Это был наш дом. Но не только что перестроенный дом аббата (почти кардинала) – нет, дом Эльпидио Бенедетти, не безвестного писателя и поэта, не придворного, накрепко прикованного к собственному господину, а того, кто наконец-то должен стать самим собой. Дом слов и символов, которому не нужны ни фундамент, ни стены, ни крыша. Загородная вилла, зачарованный дворец: фонтаны, увитые розами шпалеры, перголы, живые изгороди, пруд и сад, где можно бродить, пока не заблудишься. Место для двоих, где никому не под силу нас найти, которое никому не под силу отнять. Даже Мазарини. О нем я теперь не думала. Как будто он умер. Как будто было еще не слишком поздно.

В сотнях написанных ему донесений Эльпидио бывал вкрадчивым, болтливым, подобострастным, изможденным, опасливым, презрительным, злобным, даже нежным. Но никогда еще аббат не употреблял слов столь горьких, столь резких. Теперь же он говорил примерно так: «Я работал на вас двадцать один год, я всю свою жизнь посвятил служению вам, как монах – Господу Богу, и ничего не получил взамен. Ни вашей любви, ни ваших денег. Все, кто вам служит, разбогатели, порой непомерно. Но не я. И за это меня презирают. Считают, я ничего для вас не значу. Мне почти пятьдесят. Я не могу больше ждать. Покажите, что вы мной довольны». По сути, Эльпидио пригрозил его бросить. Неслыханный и нежданный поступок, поскольку сама мысль о бунте – уже бунт.

Обо мне он не упомянул. Для кардинала Мазарини меня не существовало. И все же это письмо, написанное Эльпидио рядом со мной и для меня, стало единственным признанием в любви, какое он только мог мне адресовать.

Я надеялась, что кардинал ответит ему так же, как ответила моя мать слуге Джузеппе: «Вверяю вас Провидению, ступайте с Богом, и да благословит вас Господь».

Однако Мазарини ответил с обычной мягкостью. Он всегда был невероятно искусен в том, чтобы создать иллюзию равенства, хотя на деле стоял куда выше собеседника. Эта естественная, лишенная какого-либо притворства сердечность скрывала непреклонную твердость. Мазарини действовал лишь в интересах короля, от его имени. В конце концов, у него тоже был хозяин. Просьбу он проигнорировал, даже о ней не упомянув. Но, разумеется, не забыл. И этим своим молчанием элегантно указал Эльпидио его место. А мне – мое.

К концу марта чума снова пошла на убыль, и лазареты пустели: дома выздоровевших и вернувшихся из карантина, напротив, оживали. Санитары и врачи принимались за прежние занятия. В знак признания его заслуг доктору Гиббезио было предложено возглавить кафедру риторики в «Сапиенце», что принесло ему звание профессора. Первым делом по возвращении домой он послал младшего коллегу справиться, как продвигается работа над люнетами: к открытию колледжа апартаменты должны быть готовы. Я же совершенно забыла о заказе. Гиббезио предупредил, что заскочит проверить, как идут дела, и мне пришлось поспешить в мастерскую, чтобы стереть с кожи пыль и завершить гербы.

Профессор, едва не уткнувшись носом в картину и вдыхая