Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

терпкий запах краски, внимательно изучил каждую деталь. «Что ж, очень хорошо, просто замечательно, несравненная синьора Плаутилла, – заключил он. – Впрочем, я видел ваше “Рождество Иисуса” по Пьетро да Кортоне и был уверен, что вы меня не разочаруете. Они ничуть не хуже оригиналов, так что неискушенный зритель вполне мог бы принять их за работы самого мастера. Однако в мазке, проработке тканей, желтых и розовых тонах я вижу женский взгляд на мир, его нежность, безмолвную силу».

Я никогда не думала, что живопись, как все твари земные, животные и растения, может быть мужского или женского рода, и честно призналась, что не разделяю его теории: ведь у искусства, как у музыки, нет пола. «А как же поэзия? – возразил Гиббезио. – Виттория Колонна пишет совсем не так, как Петрарка. Или мистицизм: работы святой Терезы Авильской не похожи на работы святого Игнатия. В конце концов, живопись, как учат нас древние, и есть безмолвная поэзия». «А что вы скажете об архитектуре?» – поинтересовалась я. «Об этом, дражайшая синьора Бриччи, философия умалчивает, поскольку женщин-архитекторов не существует».

Наконец эпидемию признали побежденной. Папа устроил молебен в честь избавления города от чумы, велев петь «Te Deum»[92]. Кордоны сняли, снова открылись колледжи и суды. Однако на деле, благодаря тому добру, что было спрятано в погребах, зарыто в садах или украдено из зачумленных домов, зараза продолжала распространяться и еще не раз давала о себе знать. До самого августа мы не могли чувствовать себя в безопасности. Должна признаться, укрывшись в нашем импровизированном замке, мы с некоторым облегчением встретили вести об этих смертях и новых симптомах, поскольку затянувшаяся опасность оправдывала мое пребывание в палаццо Бенедетти. По крайней мере, до тех пор, пока не пришло письмо из Парижа.

Мазарини все-таки соизволил вознаградить Эльпидио за службу и объявил, что выхлопотал у короля Людовика XIV назначение его аббатом-коммендатором Омаля – отдаленного нормандского монастыря. Личное присутствие не предполагалось, однако ежемесячный доход в сто скудо мог наконец наглядно продемонстрировать, сколь высоко ценится усердная служба. Сумма выглядела значительной и мне показалась вполне адекватной. Дворецкий в то время получал чуть больше сотни в год, Эльпидио же до сих пор довольствовался куда меньшим.

Однако сам он заподозрил подвох. Он добивался другого аббатства, в Италии, для чего с самого приезда в Рим терпеливо обхаживал сестру кардинала, монашку из квартала Кампо Марцио. Чтобы заручиться ее поддержкой, Эльпидио виделся с ней в приемной монастыря даже чаще, чем с родной сестрой. Рекомендация монахини, которая, вероятнее всего, через пару лет станет аббатисой, ценилась выше рекомендации мирянина. Тем более что получить доход от Омаля было бы непросто. Папа явно не одобрил бы назначение, навязанное Мазарини и королем Франции: для вступления в права ему пришлось бы подписать буллу, чего он делать не собирался. По отношению к Франции, королю и кардиналу – которому не мог простить сговора с целью помешать избранию его папой – Александр VII был настроен враждебно, а значит, не мог питать к Эльпидио ничего, кроме неприязни. Долгожданный титул оказался всего лишь миражом.

Как бы то ни было, большего кардинал Мазарини, чьи отношения с французским духовенством были ничуть не лучше, чем с Александром VII, сделать не мог. Однако, приняв назначение, аббат номинальный – лишь по чину – становился аббатом всамделишным. А мое присутствие в его жизни – всамделишным скандалом.

«На сей раз нам и правда придется расстаться», – пробормотал он, когда мы, задыхаясь от летней жары, укрылись в алькове. Сквозь распахнутые окна до нас доносилась уличная разноголосица: несмотря на то, что наступил час отдыха, люди, спасаясь от духоты, предпочитали побыть на воздухе. Двое юнцов наигрывали на гитарах серенаду для своей возлюбленной. В их песне говорилось о любви. В тот день мне исполнился сорок один год, но Эльпидио я об этом не сказала. Не та веха, которую женщине стоит праздновать. Напротив, я пересекла границу враждебной страны, где женщина перестает быть женщиной.

«Мы все-таки достигли цели, мы были счастливы. Но теперь этому конец. Ты должна следовать своему женскому предназначению, – бросил он. – Найти мужа, родить от него ребенка. Еще не поздно. Я навсегда останусь твоим другом. Буду тебя защищать, а как только добьюсь доходов с аббатства, сделаю то, чего ты и представить не можешь! Ты станешь моей протеже, моей художницей! Но продолжать так дальше я не могу».

Двадцать два года, думала я. Двадцать два года уловок, тайн, лжи – но и страсти – растаяли как дым, словно мы и не жили. Мы ничего по себе не оставили: ни жизни, ни работы – ничего. Нет и следа той связи, что создала, возвысила, а после разрушила нас. Я никогда больше не почувствую, как сбивается его дыхание, как стучат его зубы, как его ледяные руки касаются моих ключиц, как он прикусывает мою губу… Эльпидио тоже смотрел на меня так, будто считал, что никогда больше не увидит. Он провел пальцем по моей щеке, по линии роста волос, по изгибу шеи, потом его раскрытая ладонь обхватила мою грудь. То, чему не суждено было начаться, лопнуло, словно мыльный пузырь.

И вдруг мне на плечо капнула слеза. Я и подумать не могла, что аббат позволит себе столь глубокое чувство. Да и чувствовал ли он вообще? В любви он так ни разу и не признался. Мне хватало его молчания.

Обернувшись, я набросилась на него с кулаками, принялась осыпать пощечинами. За что, почему? Наших отношений, неподобающих, незаконных, не внесли на скрижали. Мы видели в них лишь средство восполнить то, чего нам не дано, не позволено. В них была вся наша жизнь. С другой стороны, не получая ренты, Эльпидио вроде как и не считался омальским аббатом. Ничто не изменилось. И пока не придет тот день, он останется моим Ипсилоном. Мы просто будем существовать – друг для друга, – и ничего больше. Это нас утешило. «Пока не придет тот день», – так он сказал.

Домой я вернулась только в конце года, когда из Поджо-Миртето сообщили о скором приезде в Рим синьоры Палтриньери. Письмо было отправлено тремя днями ранее, так что, возможно, ее карета уже стояла у городских ворот. Сердце мое было переполнено, руки – пусты. Эльпидио хотел заплатить мне за консультацию, но я не позволила.

Распахнув окно своей комнаты – где отчетливо пахло плесенью, – я вдруг осознала, что пора взглянуть правде в глаза: мне нужно начать зарабатывать, и как можно скорее. Семейство Бриччи, не имевшее официального дохода и потому причисленное к беднякам, на двадцать дней поместили в «чистый» лазарет Святого Панкратия, а затем – в тюрьму Тор ди Нона, недавно