Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

и, справедливо полагая необходимым защитить память о себе от нападок бесчисленных врагов, задумался о мраморной гробнице, достойной кардинала и первого министра: ведь в противном случае гнусности памфлетистов и клевета побежденных сотрут его со страниц истории. Мазарини не знал, где именно намерен ее возвести, но желал получить произведение, достойное вечности, и притом весьма недешевое.

Он велел Эльпидио обратиться к Бернини, однако тот, обескураженный неопределенностью запросов кардинала, ответил, что слишком занят, чтобы впустую сотрясать воздух, запросив, впрочем, за проект две сотни скудо аванса. Аббат пожаловался Мазарини, что в Риме теперь недостает архитекторов, а те, кто есть, получают слишком много и отказываются даже думать о работе за границей. Эльпидио все же попытался прибегнуть к услугам Камилло Аркуччи, былого соратника Борромини, но и тот не пожелал делиться своими мыслями или набросками, да и вообще браться за работу без щедрого задатка.

Вот почему аббат попросил об этом меня. Хотя и то, что первым памятником, который я для него спроектировала, стала именно гробница, вовсе не случайно: ведь мы с Эльпидио с самой первой встречи любили друг друга под сенью смерти.

Он ни разу не сказал Мазарини, что присланные чертежи – мои: приписывал их каким-нибудь достойным людям или даже самому себе. Это может показаться предосудительным, и в некотором смысле так оно и есть. Но так вели себя все римские заказчики. Папы Урбан VIII и Александр VII, сторонники Бернини, или падре Вирджилио Спада, покровитель Борромини и – совсем как Эльпидио – большой любитель искусства, запрашивали у архитекторов чертежи, а после, вымарав имена, предлагали их тем, кому в итоге и доставалась слава. Борромини это сперва вгоняло в тоску, потом – в яростное безумие. Я же к такому привыкла. Я ведь годами рисовала за отца.

Вот почему именитые мастера столь неохотно раздавали свои чертежи без аванса – и без подписи. Эльпидио, к примеру, снимал с них копии. Эти проекты, отвергнутые, провалившиеся или все-таки реализованные – вроде крепости-виллы, задуманной Борромини для Памфили, и скального основания фонтана Бернини на площади Навона – представляли собой настоящий кладезь идей и наработок. Я заимствовала у других, другие – у меня. В конце концов, заимствование – краеугольный камень любого искусства.

Эльпидио также направил Мазарини проект лестницы, ведущей от пьяцца ди Спанья к вершине холма Монте-Пинчо. Именно Людовик XIV объявил о желании соединить площадь с церковью и монастырем Святой Троицы: дабы украсить Рим, но прежде всего – в ознаменование Пиренейского мира, завершившего в ноябре 1659 года давний конфликт с Испанией. Договор, разработанный Мазарини, закрепил победу Короля-Солнца.

Этот косогор издавна будоражил воображение архитекторов: пустующее, оставленное на волю природы пространство прямо над самым густонаселенным районом Рима нарушало гармонию панорамы и создавало ощущение незавершенности. Технически строительство лестницы представляло собой колоссальные трудности из-за разницы высот, почти отвесного уклона и особенностей самого рельефа. Строительство здесь лестницы казалось непреодолимым испытанием. Тот, кому это удастся, должен был обрести вечную славу.

Я задумала ступени и два пандуса, чтобы по ним можно было проехать даже в карете: они спускались с холма двумя дугами, словно распахнутые объятия. Эльпидио настоял на том, чтобы разместить на центральной террасе постамент с конной статуей Людовика XIV. Я заметила, что папа ни при каких обстоятельствах не одобрит столь яркого, пожалуй, даже триумфального присутствия на самом видном месте Рима суверена другого государства, к тому же враждебного. Эльпидио возразил, что король не станет финансировать такой дорогостоящий проект, если это не возвеличит его персону. «Архитектура – та же политика, друг мой», – вздохнул он и, чтобы меня приободрить, пообещал, что сам разберется с папой.

Понемногу сроднившись с образом короля Франции, я даже нарисовала саму статую. Эльпидио велел мне скопировать его портрет с гравюры, и я целыми днями изучала этот волевой рот, каштановые локоны. «Самый могущественный монарх во всем мире! – восторгался Эльпидио. – Подумать только: рано остался сиротой, не раз стоял на краю гибели, пока Мазарини не вручил ему королевство. Кардинала можно во многом обвинить. Но нельзя отрицать, что он выстроил для короля саму Францию».

Прислав Мазарини чертежи лестницы, разработанные такими уважаемыми архитекторами и художниками, как д’Орбе, Райнальди и Гримальди, Эльпидио тем не менее рекомендовал выбрать как «самый изящный, самый простой, самый удобный и наименее затратный» проект собственный – то есть мой. Кардинал был не против, однако условием начала переговоров поставил одобрение папы, которого не хотел сердить. Но папа так и не ответил, и в итоге Мазарини велел ничего не делать. А Эльпидио, тешивший себя иллюзией, что сможет считать своей заслугой создание самого впечатляющего монумента во всем огромном театре Рима, проглотил очередное горькое разочарование.

На сей раз нам не пришлось ждать хозяйского одобрения. Мы задумывали и проектировали виллу для самих себя. Вместе. Виллу, которая принесет нам удовольствие, подарит радость разуму и чувствам. «Давай соединим природные элементы и силу искусства. Используем не мрамор, а кирпич и гипс, – предложила я. – Создадим нечто прекрасное из самых простых материалов – и вовсе не из экономии, а чтобы восславить качества того, чем обычно пренебрегают». Арку северного фасада я нарисовала углем прямо на кирпичной стене во дворе его дома. Купола на фасаде, выходящем к виа Аурелия, смоделировала, расставив по столешнице бутыли, в которых оставляла стекать кисти. Другие архитекторы строили макеты из дерева или обожженной глины, я же возвела свою виллу из хлебного мякиша, сделав ступени из корок, а окна – из пшеничной муки. Обитателей виллы – всего двоих, его и меня, вышедших на балкон, – изображали спички-серянки. Эльпидио хохотал над моими гениальными идеями, как ребенок. Все это было игрой – и в то же время самым серьезным приключением из всех, что мы когда-либо переживали.

Агент французского короля вполне мог позволить себе карету, обшитую пурпурным бархатом, и шестерку лошадей: вороных, на недоуздках – такие же пурпурные плюмажи, реющие, как флаги, когда упряжка шла в галоп. Эльпидио мечтал об этом всю свою жизнь. «В детстве я, бывало, заходил в каретный сарай потрогать колеса, дверцы, украшения, – рассказывал он. – И страшно завидовал тем, кто чинил кареты, поскольку считал, что более прибыльного ремесла на свете не бывает». Когда конюхи впервые привели лошадей в палаццо Бенедетти, аббат входил к ним в стойла, долго гладил морды этих гордых животных и ужасно растрогался. Но вовсе не потому, что теперь они были его собственностью. А потому, что маленького Эльпидио, который хотел заполучить их сильнее всего на свете, больше не было и порадоваться он уже не мог.

В этой нескромной карете мы не раз поднимались на Яникул, но лишь для того, чтобы лично осмотреть участок и выполнить все те чисто практические задачи, которые