Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

архитектор, как правило, поручает помощникам. Целыми днями бродя туда-сюда под палящим солнцем и неистовыми потоками дождя, против которых был бесполезен любой зонтик, мы обмеряли участок. Я выписывала на листок бумаги столбики цифр, а он, казалось, забавлялся – и восхищался – моей способностью считать в уме. «Хоть какой-то плюс в том, чтобы родиться дочерью математика», – смеялась я.

Наша вилла представлялась мне стройной и вертикальной, немного похожей на нас самих, но Эльпидио колебался, опасаясь, что фундамент не выдержит такого количества этажей. Говорил даже: дескать, кто роет яму, тот упадет в нее[96]. «Помню, однажды я где-то прочла, что если бык и олень идут одной тропой, след оленя в грязи будет глубже, чем у быка, даже если бык вшестеро тяжелее, поскольку каждый из них всем своим весом давит на копыта, площадь поверхности которых у оленя намного меньше, – ответила я. – Все дело лишь в том, как распределить этот вес». Эльпидио с интересом оглядел отпечатки моих ног на мокрой земле: они были меньше, но отчетливее его следов. «Что ж, милая лань, я тебе поверю, – усмехнулся он. – А уж ты позаботься о том, чтобы на Бенедетту с ее ростом никто не посмотрел сверху вниз».

Прежде чем вызвать рабочих с отвесами и уровнями, я сама очертила фундамент, взрезав острым концом зонтика иссохший дерн на вершине холма. А когда свела воедино последние линии и мы с Эльпидио очутились внутри неровного прямоугольника, за этими линиями, пробороздившими склон, уже угадывался призрак будущей виллы: я словно отпечатала на земле ее нерушимый контур.

Мы выбрали продольную ориентацию, поскольку съезд с дороги располагался в торце участка, но также и потому, что вилла должна была смотреть на запад. Закат был нам теперь ближе рассвета.

За нами наблюдали с любопытством, но без неприязни. Мы оба прошли слишком долгий путь, чтобы кто-то помнил, кем мы были в молодости. Никто – кроме ближайших родственников – не знал и не подозревал, что мы знакомы всю жизнь. Возраст был теперь нашей защитой, нашим алиби. Да и титул аббата монастыря Пресвятой Богородицы в Лонге, поредевшие волосы Эльпидио, его неизменная безобразность и мои сорок шесть лет не способствовали тому, чтобы нас считали парой. Бенедетти был хозяином, Бриччи – его придворной художницей, причудой аббата, безусловно, навеянной французской модой на рафинированных интеллектуалок, поскольку в Риме никто и не подумал бы взять на эту роль женщину. Однако причудой вполне невинной, ведь в сорок шесть женщина – вроде как и не женщина, и уж точно не искушение, не риск и не грех. Она становится невидимкой, а ее плоть – прозрачной, словно крылышки цикады.

С позиций дня сегодняшнего я понимаю, что и в этом Эльпидио проявил себя тенью Мазарини. По всеобщему убеждению, кардинал с самой первой встречи с королевой Анной был ее любовником, а затем, на протяжении тридцати лет, то есть до самой смерти, – спутником и тайным мужем: однако никто и никогда не сможет этого доказать. Мазарини позволял миру верить, будто он привержен гнусному итальянскому пороку – склонности к мужчинам. Королева позволяла считать себя «лярвой», жаждущей оседлать первого попавшегося юного красавчика, дабы примириться с импотенцией мужа. Оба снесли немало насмешек, оскорблений и даже покушений; в годы фронды им пришлось расстаться: оба удалились в изгнание, но не предали друг друга, даже когда не могли иначе. Она рисковала короной, он – головой. Они оставляли множество улик: смежные покои, тайные ходы, страстные любовные письма. И бриллиант стоимостью в несколько миллионов, который королева вручила кардиналу сразу после смерти мужа: а ведь это был свадебный подарок Людовика XIII. Но даже злейшие враги не смогли найти ни единого доказательства, чтобы их обвинить. То, что эти двое сумели скрыть от всего мира, читается только в их поступках.

Вот почему в 1666 году, когда королева Анна скончалась, я предложила Эльпидио спроектировать декорации для погребальной церемонии, которую он как агент короля Франции должен был провести. Возможно, впрочем, что аббат – по той же причине – пожелал подготовить все сам, уговорив Гримальди подписать проект, поскольку в Париже, где болонец провел немало времени и где ценили картины, написанные для дворца Мазарини, его имя было известно гораздо лучше. Сказать по правде, они не придумали практически ничего нового, а лишь воспользовались моими чертежами. Тем не менее я осталась довольна. Я спроектировала катафалк и арки, с безграничным тщанием продумала все до мельчайших деталей, какими бы недолговечными они ни были: ведь уже наутро вся эта пышность будет разобрана и от нее ничего не останется. Анна Австрийская пережила своего «вожатого». Отдавая дань памяти королеве Франции, я чествовала себя саму – и наши с ней невысказанные любови.

С самого начала строительства я каждую неделю поднималась на холм. Эльпидио велел мастеру Бераджоле нанять некоего Батту Мембаути, чтобы тот приглядывал за ходом работ и в какой-то мере представлял его персону на стройке. Однако комаск никогда бы не стал подчиняться указаниям какого-то каменщика, да и я не собиралась уступать кому бы то ни было свое место. Урок, который Борромини преподал Рутилио, не прошел для меня даром. Я хотела лично убедиться, что Бераджола берет в работу не битый, а качественный, тщательно измельченный туф, что известь к моменту ее нанесения была погашена и успела настояться, что пуццолан взят не серый, капеллаччо, а бурый, лучше впитывающий известь. Вилла должна была стать самим совершенством, чтобы даже землетрясение не смогло ее разрушить.

С течением времени мне приходилось все чаще спорить с мастером. Конечно, я бывала требовательной, даже резкой. Но и его поведение становилось откровенно демонстративным. Во мне росла уверенность, что он бросает мне вызов. Или, того хуже, саботирует, чтобы меня сместить. Ни разу в моем присутствии он ни словом, ни жестом не намекнул, что по неопытности я не слишком хороша в своем деле. Однако, не желая подчиняться женщине, регулярно срывал гнев, разочарование и негодование на Мембаути, рабочих и поставщиках: критиковал мою работу, вычурную форму здания, его необычную высоту (чего я добивалась, вздумала пощекотать облака?), чрезмерное количество окон, выбор материалов.

При мне же ограничивался тем, что заявлял, скребя ногтем по бумаге: «Чертеж – хорошо, но на практике все иначе. Это невозможно, синьора». Или: «Так не делают». Или еще: «Художники горазды возводить фронтоны, рушить фасады да выпячивать карнизы, да только строить – это дело другое. Я тут не из бумаги дома складываю!»

Поскольку я не обращала внимания на его возмущения и советы, он, чуть что не по-его, а по-моему, под любым предлогом тормозил работу. Я его ненавидела и порой, униженная и разъяренная, с трудом смиряла желание велеть слуге в отместку